Эпоха Андропова. Глава из книги «Полвека советской перестройки». Сергей Григорьянц

Скачать в формате EPUB

Содержание

1. Фрагменты биографии до прихода в КГБ и причины назначения Андропова
2. Сложная борьба с общественными движениями
3. «Игры» ГРУ и КГБ в советском руководстве
4. Возрождение внутреннего террора в Советском Союзе и создание группы «Альфа»
5. Манипулирование общественными движениями
6. Работа КГБ внутри НТС и диссидентского движения
7. Выезд евреев, Хельсинское движение и Солженицынский фонд
8. Виктор Луи, как иллюстрация широкого диапазона работы КГБ и потеря мемуаров Хрущева
9. КГБ и советская литература при Андропове и его первая попытка опереться на национально-патриотическое движение
10. Поиски экономического пути — будущих реформ Андропова
11. Агрессивная политика Советского Союза и отличия в ее реализации и замыслах у Генерального штаба и КГБ
12. Многоходовой план Андропова
13. Захват верховной власти и уничтожение соперников
14. Первые шаги Горбачёва как преемника Андропова
15. Псевдоэкономические проекты
16. Общественная жизнь в последние андроповские годы
17. Итоги жизни Андропова и масштабная политическая перестройка
18. Заключение. Был ли вменяем Андропов?

1. Фрагменты биографии до прихода в КГБ и причины назначения Андропова

Я не знаю в русской истории человека, который бы вел такую крупную, беспощадную и сложную политическую игру на всем пространстве земного шара и жизнь которого оборвалась бы так бессмысленно-плачевно для него самого и так катастрофически для России. Трудно назвать международного преступника, желавшего превзойти в своих притязаниях и Гитлера, и Сталина, фигурой трагической, но по сути своей, по грандиозности подготовленных и начавших осуществляться замыслов и при этом по тонкости их комбинирования и выполнения иначе, пожалуй, не скажешь.

Сегодня Андропов — объект мифотворчества. О самой существенной части его жизни мало что известно достоверно, кроме, пожалуй, патологической жестокости птенца из сталинского выводка и готовности пройти по множеству трупов, чтобы пробить себе дорогу.

Кроме друга советских детей Иосифа Сталина и отчаянного трудоголика и героя войны Леонида Брежнева, мы не знаем в советские годы лидеров, столь озабоченных легендами о себе, ни генерал Серов, ни Шелепин, ни Семичастный, ни даже Берия нужды в них не видели. Как, впрочем, и Суслов, Косыгин, Громыко, Гришин… Это может значить только одно: Андропов от них заметно отличался и цели у него были другие.

Уже назначение Андропова на должность Председателя КГБ при Совете министров СССР было сложной и многоцелевой интригой, правда, не самого Андропова, а Леонида Брежнева.

Андропов был назначен, возвышен — сразу же стал кандидатом в члены Политбюро, что и не снилось Семичастному, — именно потому, что он был самым слабым из возможных претендентов на эту двусмысленную должность. На первый взгляд мнение о повышении Андропова совершенно ошибочно. Несколько вторых секретарей обкомов и секретарей ЦК советских республик, кандидатуры которых тоже, казалось, рассматривались на этот пост, казалось бы были далеко не на таких крупных партийных должностях, как заведующий одного из важных отделов ЦК КПСС (стран социалистического содружества) — секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов. Между тем, местная партийная элита, поставленная не так давно Хрущевым и которой не дали и слова сказать на пленуме, когда его снимали, зависящая к тому же и от Шелепина, влияние которого было все еще очень велико, чувствовала себя достаточно уверенно, охотно объединялась в группы по интересам (а этого Брежнев боялся больше всего) и вообще за время подъема по иерархической партийной лестнице обрастала немалыми и разнообразными связями.

Юрий Андропов никаких связей не имел, потому что, как это ни странно теперь звучит, принадлежал в ЦК КПСС к очень небольшой группе реформаторов и сторонников Хрущева. Ведь именно он был протеже одного из немногих уцелевших лидеров Коминтерна члена Политбюро Сталина и Президиума ЦК у Хрущева Отто Куусинена, изменившего в своих неожиданных теоретических трудах (при безоговорочной поддержке Хрущева, как мы помним) определение государственного строя Советского Союза с диктатуры пролетариата на общенародное государство — с демонстративным отказом от упоминания насилия. Именно руководитель группы консультантов Андропова Федор Бурлацкий был одним из авторов новой, неосуществленной конституции Хрущева, да и сам Андропов явно покровительствовал либеральным проектам Яноша Кадара, Владислава Гомулки и других околосоветских лидеров. Для Андропова это назначение было понижением в статусе (председатель комитета при Совете министров из секретарей ЦК). Впрочем, он шел руководить, точнее создавать совсем другой Комитет государственной безопасности, чем был при Хрущеве и его ставленниках — Серове, Шелепине и Семичастном, двое из которых и вовсе пытались не просто уменьшить, но и «омолодить» не только КГБ, но даже ЦК КПСС в годы своей работы на Старой площади. Если и Серов, и Шелепин резко сократили не просто количественный состав КГБ и число имевшихся в нем как территориальных (внутри СССР — районных, городских), так и функциональных подразделений, причем процесс сокращения продолжался и в последние годы правления Хрущева, а на XXI съезде КПСС Шелепин прямо говорил о «сужении сферы деятельности, сокращении аппарата и, главное, — сокращении карательных функций КГБ», Семичастный в своих мемуарах гордится тем, что в его время следственные изоляторы КГБ стояли практически пустыми, то с приходом Брежнева к власти стало ясно, что цели будут совсем другими. Уже бывший заместитель Шелепина, лишь под его давлением ставший министром общественного порядка РСФСР Вадим Тикунов (чтобы им не стал Серов), как только Брежнев пришел к власти, тут же увеличил милицейские штаты на 20 000 человек и к тому же резко расширил численность агентуры МВД. Министерство внутренних дел СССР тоже было вскоре восстановлено, но Тикунов, как человек Шелепина, им уже не стал. На этот пост с некоторым замедлением и трудом Брежнев смог поставить абсолютно надежного ему человека — Николая Щелокова.

То есть понятно, что, несмотря на всю помощь оказанную Семичастным Брежневу по свержению Хрущева, новому генеральному секретарю был нужен и совсем другой руководитель КГБ, и совсем иной Комитет государственной безопасности.

Выбор Андропова в качестве председателя КГБ был сделан Брежневым (на много лет) безупречно — на таком посту должен быть человек, который его не свергнет, как Семичастный Хрущева, который будет предан не из соображений порядочности (расчет не для Кремля), а из абсолютной своей зависимости от генсека.

В нескольких книгах об Андропове, с одной стороны, рассказывается о том, как во время «ленинградского дела» он предал своего покровителя первого секретаря Карело-Финской ССР Геннадия Куприянова, которого НКВД привязало к этому крупному делу. Андропов выступил на заседании ЦК республики с разоблачением «вражеских замыслов» своего не только благодетеля, но и друга, способствовал его немедленному аресту, но не занял его место, хотя очень на это надеялся. К несчастью для Андропова, Куприянова не расстреляли, несмотря на его доносы, которые видел Шелепин, а дали всего 25 лет, и Хрущевым он был освобожден, и искалеченный написал подробные воспоминания о своем деле и участии в нем Андропова. Пишут, что именно к Брежневу попали тетради Геннадия Куприянова и якобы с их помощью генсек держал Андропова в руках. Все это, конечно, правда, но далеко не вся — даже омерзения, которое испытывал по отношению к Андропову второй человек в государстве, Алексей Косыгин (родственник расстрелянного Кузнецова, сам каким-то чудом избежавший ареста), было бы недостаточно, чтобы Брежнев мог быть вполне в нем уверен.

Почему-то ни один из авторов работ об Андропове не отдает себе отчета в том, что именно Андропов был самым либеральным, самым близким к Хрущеву в его социальных реформах сотрудником ЦК КПСС. Он вернулся в Москву после подавления восстания в Венгрии, в чем (вопреки распространенному мнению) не играл существенной роли и не воспринимался победителем. Его роль была привычная — предательская, скажем, в выманивании из югославского посольства Имре Надя, под его личные посольские гарантии. Подавлением восстания руководили военные и председатель КГБ Иван Серов, инкогнито приехавший в Будапешт.

Но все же в Москве Андропов становится заведующим Отделом (то есть начинает руководить отношениями с «братскими социалистическими странами»), как человек уже опытный.

Хотя в 1956 году Андропов был как раз совсем не либерален, всячески противился, будучи в Венгрии, возвращению Яноша Кадара в партийное руководство, и именно твердолобость Андропова, противоречащая более разумной позиции приехавших в Будапешт Микояна и Суслова, в значительной степени и спровоцировала венгерское восстание (сперва на демонстрациях пели «Марсельезу» и «Интернационал» и они не были антисоветскими), а Андропов писал совершенно лживые донесения в Москву.

Но в своей работе в «отделе» Андропов не только теперь позволяет либеральные реформы Яношу Кадару (что просто необходимо для успокоения Венгрии), санкционирует практический отказ от коллективизации в сельском хозяйстве Польши, с интересом анализирует опыт Югославии, не допускает изменений советизации Словакии, готовой отделиться от Чехии и присоединиться к СССР, не поддерживает и готовность сделать то же у Тодора Живкова в Болгарии. В эти годы Андропов последовательный либерал в ЦК КПСС (не зря он себе и советников подбирает – не то что всерьез демократов, скорее циников, а иногда серьезных профессионалов, как Олег Богомолов, но несколько странных для партийной номенклатуры). В странах народной демократии Андропов для Хрущева проводит эксперименты, которые должны лечь в основу реформ в Советском Союзе. И Хрущев отвечает ему полным доверием. Не зря же сын Хрущева в своих воспоминаниях пишет, что Ильичеву и Пономареву Хрущев доверял только литературную редакцию своих выступлений, но только с Андроповым советовался об их смысле. Не раз мы встречаем упоминания о том, как Андропов и Хрущев уходят от всех других по дорожке на даче, обсуждая вдвоем какие-то вопросы, не предназначенные для чужих ушей. То есть Андропов для Хрущева в его нелегкой борьбе с партийным аппаратом – самый близкий и надежный сотрудник, более близкий, чем Шелепин и даже Суслов. Именно Андропова Хрущев намечает в руководство партии, на ближайшем Пленуме.

Но, зная Андропова, мы не удивляемся эпизоду в воспоминаниях Г. И. Воронова о том, как, согласившись на уговоры Устинова присоединиться к антихрущевскому заговору, Воронов, оказавшись на переднем сиденье машины Брежнева, слышит, как на заднем Андропов передает Брежневу какие-то бумаги и, просмотрев их, Брежнев удовлетворенно говорит:

– Ну, уж теперь он не вывернется, – и ясно, что речь идет о Хрущеве.

То есть Андропов не просто поддержал победителей, как сделал, к примеру, Ильичев, а в очередной раз во всем предал человека, к которому был особенно близок, чьим доверием пользовался и, собственно говоря, всем был обязан: полученный им пост секретаря ЦК КПСС — совсем не пустяк в советской иерархии. Андропов был гнусен по самой своей сути. Характерной для него была записка в ЦК КПСС от 25 декабря 1970 года, которую цитирует в своей книге об Андропове Леонид Млечин (впрочем, подобных свидетельств об Андропове можно найти множество):

«В последнее время в адрес Хрущева Н. С. направляется большое количество различной корреспонденции от частных лиц из капиталистических стран.

Большая часть корреспонденции представляет собой открытки с поздравлениями с Новым годом и Рождеством. В отдельных из них приводятся изречения религиозного характера, сравнения Хрущева Н. С. с библейскими «героями». Авторы писем обращаются к Хрущеву Н. С. как «к борцу за мир и противнику антисемитизма», выражают сочувствие в связи с его болезнью…

Учитывая, что подобная корреспонденция носит тенденциозный характер и может инспирироваться зарубежными подрывными центрами, полагали бы целесообразным ограничить ее поступление на адрес Хрущева Н. С.»1.

В результате его презирает уже не один Косыгин, которого оказалось так трудно уговорить сменить Семичастного Андроповым, но и Суслов — еще со времен Венгрии.

Но враждебен Андропову во всем сотрудничавший с Хрущевым и Шелепин, который, конечно, и сам предатель, но Андропов теперь предает и его, их совместные европейские планы, да к тому же Шелепин теряет Семичастного. Также относился с нескрываемым презрением к Андропову Борис Пономарев и остальной аппарат ЦК. Сторонников у Андропова нет. К тому же летом 1964 года умер единственный хорошо к нему относившийся человек в руководстве КПСС — член Президиума ЦК Отто Куусинен. То есть Брежнев делает, казалось, безупречный выбор — он один является опорой этого всеми презираемого человека (даже в Кремле бывают человеческие эмоции). Впрочем, Андропов предаст и Брежнева, но будет это уже гораздо позже. Хотя в политике, да еще в кремлевской, даже понятия «предательство» нет. Да и вообще аппарат чистили от доносчиков сталинского времени не слишком усердно.

2. Сложная борьба с общественными движениями

Надежность Андропова, естественно, дополнительно подстрахованная приставленными к нему заместителями — знакомцами Брежнева по Днепропетровску — генералами Георгием Циневым и Семеном Цвигуном, а позже и Чебриковым (правда, у Косыгина заместителей родом из Днепропетровска было, по некоторым подсчетам, даже пять), в качестве руководителя службы безопасности, которую теперь Брежнев, подобно всем советским вождям, кроме Хрущева, хочет видеть одной из важнейших своих опор, а не безопасной для него и всей страны властной структурой, конечно, была очень важна. Но кроме этого, перед Андроповым было поставлено несколько первоочередных задач. Среди них, но не единственной, была задача уничтожить следы «плана Шелепина» и либерализма Хрущева в самом Советском Союзе. Сегодня мы не знаем, как отнеслись к результатам «Дела Синявского и Даниэля» именно те, кто его задумал и с таким размахом приводил в жизнь. Не показались ли и им итоги этой гигантской провокации вышедшими за те рамки, которые были ей отведены, не оказалось ли, что было недооценено общественное недовольство, накопившееся у народов Советского Союза за полвека изуверской советской власти.

Поэтому смысл первого репрессивного решения властей после пресловутого дела еще не совсем ясен. Речь идет о новых статьях Уголовного кодекса 190′, 190’2, 190’3, которые вводят наказание за политические преступления, совершенные «без умысла» нанесения вреда «советскому общественному и государственному строю — распространение антисоветской литературы, оскорбление советского знамени и герба, проведение неразрешенных массовых мероприятий». Поскольку мы знаем лишь время появления указа Верховного Совета, вводившего эту статью (16 сентября 1966 года), но не знаем, сколько времени и кем он готовился, да к тому же еще в декабре 1966 года (к демонстрантам на Пушкинской площади) новая статья использована не была, можно предположить, что первоначально он готовился в рамках «плана Шелепина» — для того чтобы спровоцированное общественное движение можно было формировать по преимуществу в коммунистическо-ленинском направлении, то есть выстроить за Синявским, Эрнстом Генри и им подобными управляемыми лидерами, пресекая с помощью новых статей УК нежелательную общественную активность.

Но вот аресты конца января 1967 года уже с использованием 190′ и многозначительная фраза в конце информации Семичастного о них центральному комитету о том, что «некоторые из этих лиц страдают психиатрическими заболеваниями», могут свидетельствовать о том, что уже в январе 1967 года, еще до прихода Андропова на Лубянку, в Политбюро было принято решение о решительной борьбе с общественным движениями, с результатами «Дела Синявского и Даниэля», которому Семичастный вынужден был подчиниться.

Но, прежде чем перечислять множество самых жестких решений, принятых Андроповым сразу же при постоянной поддержке Политбюро (и просто значительном финансировании) для борьбы с последствиями «Дела Синявского и Даниэля», нельзя не заметить, что сама эта ситуация подтверждает его провокационный и одобренный именно в этих рамках, на самом верху, характер.

Ведь можно было бы предположить, что, собственно, и полагает подавляющее большинство тех, кто еще помнит об этом деле, что фантастическая реклама и последовавший за «Делом Синявского и Даниэля» взрыв общественной активности в Советском Союзе, который пришлось подавлять КГБ и руководству страны с громадными усилиями, издержками в репутационной области и в течение множества лет, был всего лишь результатом ошибки, переоценки доверия советского народа к официальной информации и пропаганде, а никакого провокационного замысла не было вовсе, и Синявский после 50-х годов никаких обязательств КГБ не давал и никакие планы с его делом связаны не были. Но тогда, после того как выяснилось, как велика была сделанная ошибка, какие усилия приходится прикладывать для исправления ее результатов, обязательно были бы тайно или явно названы и понесли бы заслуженное наказание виновники совершенной ошибки или хотя бы исполнители, «стрелочники» по русскому обыкновению. Между тем, почти на пятнадцать лет Советский Союз был погружен во внутреннюю идеологическую борьбу (ниже мы ее вкратце опишем), Политбюро приходилось постоянно к ней возвращаться, ее обсуждать, санкционировать все новые способы исправления такой не то что катастрофической, но очень серьезной ошибки, а за ее совершение не пострадал ни один человек, прямо ответственный за ее реализацию (кроме, конечно, Шелепина, Семичастного, Агаянца). Ни секретарь ЦК Борис Пономарев, курировавший и раздувавший всю эту гигантскую рекламную компанию, ни сотрудники отдела культуры ЦК КПСС и отдела пропаганды и агитации, ни редакторы газет и журналов (Аджубей, впрочем, был снят, но гораздо раньше и не за это). Даже авторы статей, по сути дела рекламировавшие самоотверженных писателей (пусть под прикрытием критики, но ведь судят по результатам), героически выступивших против советской власти, — и те не пострадали. Объяснение может быть лишь одно — и мы его дали в главе «Четыре маски Андрея Синявского»: все они выполняли полученное из Политбюро и КГБ СССР распоряжение, и их было совершенно не в чем обвинить, даже если очень хотелось.

Характерной иллюстрацией изменившегося за несколько лет отношения властей к общественным организациям может служить история распространившейся по Советскому Союзу организации ВСХСОН. Если в демонстрациях СМОГ’истов в Москве в декабре 1965 и декабре 1966 года можно подозревать организационное участие КГБ, то ВСХСОН возник в 1964 году вполне самостоятельно, лишь через год по доносу Александра Гидони о нем узнали в КГБ (тогда в нем было около десятка членов), но порекомендовали «продолжать контакты» с товарищами. Союз продолжал расти. Огурцов, Вагин, Бородин привлекали в него все новых и новых членов. Казалось, да так и было на самом деле, что КГБ стремится лишь контролировать новую общественную организацию и скорее рад ее появлению. Тем более, что, несмотря на довольно жесткие заявленные в Уставе цели, «Союз» был занят (кроме вербовки новых членов) лишь распространением «самиздата» — копий книг Милована Джиласа, Бердяева, «Несвоевременных мыслей» Горького и так называемой «лагерной» литературы. Но в феврале-марте 1967 года, когда положение и в Кремле, и, скажем, на Пушкинской площади изменилось, в Ленинграде, Томске, Петрозаводске было арестовано уже около 60 членов «Союза». В ноябре судили четырех его организаторов, в марте-апреле 1968 года — еще семнадцать человек, как сообщает «Хроника» — за санкционированную КГБ «вербовку новых членов».

То есть мы видим, что исправление результатов «Дела Синявского и Даниэля» началось еще при Семичастном, практически одновременно в Москве и Ленинграде — в начале 1967 года, хотя, конечно, ему было далеко до тех карательных высот, что были достигнуты Андроповым. Сперва, правда, Андропов использует «наработки»предшественника.

Продолжалось начатое еще при Хрущеве «профилактирование» — то есть запугивание. Десятки и даже тысячи человек ежегодно вызывали в КГБ или прокуратуру, где им объявлялось (наиболее разумные и подготовленные просто не приходили) «предупреждение» в соответствии с никогда не публиковавшимся Указом Верховного Совета, о том, что продолжение ими антигосударственной деятельности может привести к уголовной ответственности. Предупреждали тех, кто перепечатывал «самиздат», был знаком с кем-то уже осужденным и не торопился порывать связи с его семьей (а может быть, даже писал ему письма в лагерь), позднее — участвовал в сборе средств (или их распределении) для семей политзаключенных, осуществлявшихся Солженицынским фондом, и отдельно — группы ученых, писателей, журналистов, ну и, конечно, входивших (не на главных ролях) в группы, собиравшие информацию для «Хроники текущих событий», позже — для «Бюллетеня «В», в православные и иные религиозные, национальные общины и организации. «Предупреждение» зачастую сочеталось с увольнением с работы, исключением студентов из институтов.

Но на самом деле здесь лишь формальное, иллюзорное сходство с профилактикой преступлений (в том числе в политической сфере) времен Хрущева. Никита Сергеевич и впрямь стремился к сокращению числа заключенных и в первую очередь — среди интеллигенции. Это, конечно, не значит, что аресты прекратились, но уже в1960 году Шелепин уничтожил в КГБ Четвертое управление, следившее за интеллигенцией, да и сама слежка (при резком сокращении численности агентуры, осведомителей, анонимных доносчиков, чьи заявления не рассматривались внутри страны) на самом деле почти не велась.

Совершенно иначе (и с другими целями) действовал, придя на Лубянку Андропов.

Небольшой 2й отдел в оперативно-техническом управлении, занимавшийся прослушиванием телефонов и помещений, он преобразовал в самостоятельный, во много раз выросший 12й отдел КГБ и подчинил его непосредственно себе. Даже новый первый секретарь Московского горкома и член Политбюро Гришин жалуется в своих воспоминаниях, что Андропов стал подслушивать буквально всех. Впрочем, когда Млечин пишет: «Контролеры 12-го отдела, в основном женщины, владели стенографией и машинописью, их учили распознавать голоса прослушиваемых лиц»2, — может создаться впечатление об их необычайных интеллектуальных данных. Не буду рассказывать этого подробно — я пишу об этом в книге «Гласность и свобода», — но когда мне позднее (для запугивания) показали три распечатки подслушанных моих разговоров (дома, в машине и по международному телефону), я даже не понял сперва, что это я говорю — так безграмотны были «контролеры», таким примитивным и элементарным был их словарный запас.

С одной стороны, в дополнение к всеобщему подслушиванию всех групп населения страны восстанавливается и резко возрастает в размерах уничтоженное Шелепиным управление для борьбы с «идеологическими диверсиями». Теперь оно называется уже не Четвертым, а Пятым, имеет отделения по всем республикам, краям и областям.

С другой стороны, уже через полтора месяца (3 июля 1967 года) после начала своей новой «борьбы» Андропов пишет в ЦК КПСС записку (заметим, до появления реального диссидентского движения, в это время идет лишь так называемая «подписантская» кампания — пишут все новые письма в ЦК КПСС, Верховный Совет, прокуратуру СССР в защиту Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой) о необычайном росте «антисоветских подпольных групп, разжигании националистических тенденций, оживлении реакционной деятельности церковников и сектантов». Есть, правда, письмо священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина Патриарху Московскому Алексию I, но оно против ереси митрополита Никодима (явного шелепинца) и расширения межконфессиональных связей. В условиях брежневского курса оно никак не может считаться «идеологической диверсией». Цитировать дальше этот опус Андропова скучно — все это прямой обман ЦК КПСС (а скорее — предвидение), конечно, имеющий согласованную с руководством страны прагматическую цель.

Решение Политбюро, принятое через две недели после подачи «записки» Андропова, дословно ее повторяет:

«Создать в Комитете госбезопасности при Совете Министров СССР самостоятельное (пятое) Управление по организации контрразведывательной работы по борьбе с идеологическими диверсиями противника. В КГБ республик, УКГБ по краям и областям иметь соответственно пятые Управления-отделы- отделения…»

Пятнадцать отделов пятого Управления в республиках, дополненных приказом о том, что все сотрудники всех остальных Управлений КГБ обязаны во всем помогать и сами участвовать в работе по «пятой линии», вызывают почти уныние. Появляется отдел, занимающийся спортом и медициной, другой — хиппи и панками, еще один — журналистами и так далее. Если у Хрущева было пусть несколько наивное убеждение в том, что поскольку он все, что может, делает для народа — строит жилые дома, заботится об урожае, то и народ поддерживает его власть, а потому милиция, КГБ, тюрьмы, суды, агентура и анонимные доносы будут нужны все меньше и меньше, то первые же действия и «записки» Андропова, поддержанные и Брежневым и вольно или невольно Косыгиным, были ясным проявлением понимания того, что весь народ Советского Союза враждебен кремлевской власти, за ним нужно неусыпное наблюдение и все растущие и разнообразные меры подавления и наказания. Все это лишь составные части беспримерного роста численности и влияния всего Комитета государственной безопасности СССР. Если в отчете Семичастного за первую половину 1965 года (от 6 августа) встречаем, что число лиц, занимавшихся изготовлением и распространением антисоветских анонимных документов сократилось почти в три раза (в сравнении с тем же периодом 1964 года), арестовано за полгода 82 человека за эти преступления — и это при том, что еще не расширена в 10 раз сеть психушек для борьбы с инакомыслящими и несогласными (о чем ниже), еще не используется статья 190′ и уж тем более не начат террор в стране в этих же целях, то Андропов тут же добивается резкого увеличения штата КГБ ( до 480 000 человек), а с нештатными сотрудниками и работниками на полставки — до миллиона, и это кроме миллионов «доверенных лиц». Но при этом формальное число политзаключенных только по 70-й статье при Андропове значительно возрастает — в среднем до 200 человек в год, а главное, Пятое управление, которое при этом дает задания террористам из группы «Альфа», управляет психушками с сотнями тысяч в основном недовольных людей, множеством городских и районных отделений КГБ, у которых по всей стране нет работы, кроме «пятой линии». И все это очень нравится Андропову. Георгий Арбатов пишет, как Андропов был доволен своей идеей и с радостью говорил:

— Работу с интеллигенцией я вывел из контрразведки. Нельзя же относиться к писателям и ученым как к потенциальным шпионам. Теперь все будет иначе: делами интеллигенции займутся иные люди, и упор будет делаться прежде всего на профилактику, на предотвращение нежелательных явлений3.

Все это, конечно, демагогия. Борьба с советским народом при Брежневе и Андропове становится ожесточенной, кровавой, но сосредотачивается по преимуществу на трех менее заметных направлениях: психиатрических преследованиях множества недовольных граждан (около 1,5 миллионов), использование уголовных статей и новой статьи 190′ УК РСФСР для борьбы с инакомыслящими (число осужденных не поддается подсчету — по ориентировочным прикидкам десятки, скорее — сотни тысяч человек) и, наконец, прямой террор — убийства, осуществлявшиеся внутри страны и до этого существовавшими террористическими структурами как 1-го Главного Управления КГБ СССР, так и ГРУ, но раньше ориентированными на заграницу, а теперь еще специально созданной для убийства советских граждан группой «Альфа» при Седьмом Управлении КГБ.

Многозначительная фраза Семичастного о «психиатрических заболеваниях» некоторых демонстрантов в январе 1967 года на Пушкинской площади, дополненная 14 февраля 1967 года (то есть Андропова еще нет, а подготовительная «работа» к его появлению уже началась — первые аресты молодежи уже идут, как и начало «законотворческой» деятельности) «Инструкцией о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психических больных, совершивших общественно опасные деяния». Но пока все эти хрущевские идеи о том, что только сумасшедшему может не нравится советская власть и некоторая «доандроповская» их инерция, все же ничтожны в сравнении с тем, что началось потом.

Записка Андропова (вместе с прокурором Руденко, министром МВД Щелоковым и здравоохранения Даниловым) о необходимости строительства новых и расширения старых психиатрических больниц, а главное — о госпитализации для начала (конечно, насильственной) граждан Москвы, Ленинграда и Киева, «со стороны которых возможны общественно опасные проявления и действия». Сама записка свидетельствует о таком безумии советских властей, что не могу не привести фрагменты из той ее части, которую цитирует Прокопенко в книге «Безумная психиатрия»:

«Число общественно опасных проявлений и уголовных преступлений, совершаемых психически больными, из года в год растет. За последние два года в Москве зарегистрировано 388 тяжких уголовных преступлений, исполнителями которых являлись психически больные. В ленинградский психиатрический приемник в 1965 г. было помещено 170 убийц с больной психикой. В 1966–1967 гг. в Ленинграде психически больные совершили семнадцать убийств, в девятнадцати случаях оказались причастными к распространению антисоветских листовок и анонимных документов, двенадцать раз пытались нелегально перейти государственную границу. Аналогичное положение наблюдается на Украине и в ряде других регионов страны.

Особую опасность вызывают приезжие в большом числе в Москву лица, страдающие манией посещения в большом числе государственных учреждений, встреч с руководителями партии и правительства, бредящие антисоветскими идеями.

Минимальная потребность в стационарной психиатрической сети по Союзу определяется в 2,5 койки на тысячу человек, т. е. существующая сеть должна быть увеличена в 2,8 раза.

Отсутствие необходимых условий для организации широкой профилактической работы, острый недостаток психиатрических учреждений для стационарного лечения ведет к накоплению психически больных в населении. По данным Минздрава СССР, в 1965 г. по Союзу было учтено 2 212 198 психически больных, что составляет 9,54 человека на тысячу населения. Однако результаты проведенных сплошных обследований жителей ряда городов, областей и республик свидетельствует, что фактически количество людей, страдающих психическими заболеваниями и нуждающимися в стационарном лечении, значительно больше»4.

Все же напомним, что если все «гуманные» использованные Андроповым методы в борьбе с народами Советского Союза были творческим развитием методов товарища Сталина, то, конечно, и психиатрические тюрьмы в России появились в его светлые годы. Правда, при Сталине были и другие способы воздействия (все же лагерей и расстрелов было побольше), да и вообще все было как-то не по-андроповски — очень откровенно.

В 1939 году была создана Казанская тюремная (что за слово такое?) психиатрическая больница. В 1951 — Ленинградская. Впервые они подчинены сперва НКВД, потом МВД СССР. Характер их вполне очевиден даже наивным людям из партийного руководства. Сперва на волне реабилитаций и закрывающихся по всей стране лагерей секретарь Татарского обкома КПСС сообщает секретарю ЦК КПСС Аристову, руководящему комиссией по реабилитации, что 228 следственно-заключенных, из которых 69, по его мнению, здоровы, по заключению центральной судебно-психиатрической комиссии в принудительном лечении не нуждаются. При этом надо учесть, что из 675 человек до этого признано было невменяемыми 611, но лишь у 64 «больных» не было политической 54 статьи УК. В Ленинградской СПБ больше половины (из 700 невменяемых) тоже были здоровы5.

Но Хрущев, по мнению Ф. Кондратьева — куратора Казанской больницы от Института имени Сербского, все еще полагал, что лишь психически ненормальные люди могут выступать против советской власти, а потому, хотя около половины «больных» были выписаны и многие реабилитированы, сам институт теперь уже не тюремных, а специальных психбольниц, по-прежнему подчиненных МВД, а не Министерству здравоохранения, упразднен в СССР не был. Больше того, в 1961-65 году были учреждены еще четыре СПБ (Сычевская, Благовещенская, Черняховская и Костромская). Больше того, именно при Хрущеве была принята (в 1961 году) «Инструкция по неотложной госпитализации психически больных, представляющих общественную опасность», дающая внесудебную возможность лишения свободы. Естественно, при Андропове она была пересмотрена, ужесточена, а, главное, начала применяться на каждом шагу. Таким образом, мы видим, что замечание Семичастного в его записке в конце января 1967 года о психическом нездоровье некоторых участников демонстрации на Пушкинской площади в январе 1967 (в защиту Галанскова) не было случайным.

Все это было отвратительно, но почти не серьезно в сравнении с той чудовищной системой психиатрических преследований (по масштабу сравнимых со сталинскими лагерями), которую выстроил Андропов. Число заключенных в спецпсихбольницах при нем выросло в 5 раз (еще 15 СПБ организовано с 1967 по 1987 год, при этом было удвоено число коек в каждой больнице). По мнению Прокопенко, в СПБ находилось 15-20 тысяч политзаключенных, то есть в сто раз больше чем в лагерях6.

Еще более зловещим было постановление от 12 июня 1980 года, подписанное Брежневым и Косыгиным, об организации «во всех крупных городах» «психиатрических врачебных бригад скорой помощи», которые должны были немедленно госпитализировать любого человека, выразившего в той или иной степени (не ходил на ленинские субботники или политзанятия, или еще хуже того — на «выборы») несогласие с существующим в стране порядком. Одновременно был резко ужесточен контроль и над считавшимися обычными психиатрическими больницами, психиатрическими диспансерами, куда неизбежно сперва «на лечение» попадал подобный преступник, а потом, если ему удавалось выписаться, оставался под неусыпным присмотром психиатров, угрозой возвращения в больницу и к тому же лишенным большинства гражданских прав.

В результате создается гигантская система психиатрического преследования советских граждан, по размерам равная всей тюремно-лагерной и удваивающая ее. Любое самое незначительное выражение недовольства, — скажем, крик в райисполкоме по поводу неработающего водопровода или канализации — теперь неизбежно приводили к вызову санитаров и препровождению в психиатрическую больницу. А дальше вся судьба человека зависела от крепости его нервной системы, наличия хоть каких-то нравственных качеств у врачей-психиатров и зачастую от каких-то случайных причин. Во всех областных центрах появились бригады и машины специальной психиатрической помощи, выезжавшие и тут же отвозившие в больницы любого проявившего какую-то степень недовольства (окружающим миром, собственным начальством) советского человека. Евгений Николаев в своих записках рассказывает, как его в 1970 году в первый раз, а потом еще и еще помещают в психиатрические больницы Москвы №1, №15 (имени Кащенко), областную (на станции Столбовая) за отказ от политзанятий, неучастие в коммунистических субботниках, нежелание «принимать социалистические обязательства» и подобные нарушения правил поведения советского человека7. Все это происходит без обвинения в политических преступлениях, без судов, адвокатов — вообще без всякой хотя бы минимальной, формальной возможности защиты. Для жалобщиков в прокуратурах, обкомах партии — специальная комната, где постоянно дежурят врачи-психиатры и санитары.

Для «психически больных»нужны были теперь и специальные учреждения (как уже были специальные политические лагеря и тюрьмы). И (опять цитирую Млечина):

«29 апреля 1969 года Андропов отправил в ЦК предложение об использовании психиатрии для борьбы с диссидентами, после чего появилось секретное постановление Совета министров. Врачам поручили составить перечень психических заболеваний, диагностирование которых позволяло бы признавать обвиняемых невменяемыми и отправлять их в спецбольницы Министерства внутренних дел»8.

Большей частью со знаменитым диагнозом профессора Снежневского — вялотекущая (то есть бессимптомная) шизофрения, который мог получить просто любой человек.

Лишь через двадцать лет специальные психиатрические больницы (знаменитые Ленинградская, Калининградская и другие — всего шестнадцать) были возвращены Министерству здравоохранения, а пять были просто закрыты. Масштаб откровенно политических репрессий был бесконечно большим, чем очевидные — через суды по политическим статьям в лагеря и тюрьмы.

К 1977 году в одной только Сычевской СПБ (Смоленская область) находилось около 1000 заключенных, около половины которых по мнению выживших узников (из этой больницы мало кто выходил живым) были вполне здоровы. К примеру, там находился поэт Сергей Чудаков, правозащитник Владимир Гершуни и многие другие. Общее число политзаключенных только в СПБ (то есть все же по приговору суда) оценивается приблизительно (так как к большинству архивов нет доступа) в 20-30 тысяч человек, то есть во много раз превышает число заключенных в политических лагерях и тюрьмах.

К 1987-88 годам, когда начался процесс реабилитации политзаключенных и снятия с учета людей, подвергшихся психиатрическим преследованиям (1 миллион 600 тысяч по данным Независимой психиатрической ассоциации, 2 миллиона по подсчетам Прокопенко), все это превратилось почти в катастрофу для журнала «Гласность». Людей снимали с психиатрического учета, но вынесенный им диагноз не пересматривался, то есть они по-прежнему оказывались во многом бесправны, лишены возможности работать по многим специальностям, занимать должности, соответствующие их квалификации. Конечно, не два миллиона, но многие из них приходили с жалобами в журнал «Гласность». Нам пришлось просить о помощи «Врачей без границ», специально приезжавших психиатров из Американской и Французской ассоциаций. Все это было совсем не по профилю журнала и не по его возможностям, об этом море психиатрических репрессий в СССР никто не знал и не писал. Вкратце повторю то, что уже написал в книге «Гласность и свобода». Меня об этом попросил написать Билл Келлер — корреспондент «Нью-Йорк Таймс» в Москве. Статья моя «Убийцы в белых халатах» о советских психиатрах оказалась очень популярной, ее размножило агентство «Ассошиэйтед пресс», перепечатали из «Нью-Йорк Таймс» газеты «Интернэшнл Гэральд Трибьюн», «Либерасьон» и другие.

Через месяц меня вызвали в прокуратуру и объяснили, что обиженный мной академик Морозов предъявляет иск «об оскорблении чести и достоинства» ко мне и почему-то газете «Либерасьон» (ее, очевидно, сочли более податливой). Какая-то работа была проведена и в Москве — ни один из адвокатов в 1987 году не согласился меня защищать. Но в конце концов из Нью-Йорка написала Дина Каминская, что ее это не пугает (правда, было неизвестно, впустят ли ее в СССР), и я во второй раз в прокуратуру пришел, во-первых, с Биллом Келлером, который и сказал, что статья заказана его газетой, во-вторых, с горой книг на разных языках о советской психиатрии и предложил прокурору с ними ознакомиться. После этого мне сообщили, что дело в отношении меня прекращено, у Морозова нет ко мне претензий — открытого суда, да еще с участием «Нью-Йорк Таймс» советские психиатры, КГБ и ЦК КПСС не хотели ни в коем случае.

Здесь еще надо заметить, во-первых, что далеко не все осужденные по статьям 70-й и 64-й Уголовного кодекса попадали в политические лагеря, достаточно было «прибавить» к ним хоть какую-то уголовную — и уже был предлог отправить осужденного в уголовный лагерь и растворить его, сделать незаметным, среди сотен тысяч осужденных по бытовым или действительно уголовным статьям.

Но главное, огромные возможности скрыть реальное (и все растущее) число политзаключенных давала появившаяся еще при Семичастном статья 1901, 1902, 1903 УК РСФСР с вначале неясными целями, не примененная еще в декабре 1966 года к демонстрантам на Пушкинской площади. Будучи почти неотличимыми по содержанию от статьи 70, о чем уже была речь, они, с одной стороны, резко расширяли для властей возможности политических репрессий, что сразу же было отмечено в одном из первых писем-протестов, подписанном в том числе и Сахаровым, а с другой — не входили в число «государственных преступлений», а потому осужденные по ним всегда попадали только в уголовные лагеря и, если были осуждены в провинции, тайком, часто оставались неизвестными и для информационных изданий правозащитников, и для фондов помощи политзаключенным. При этом в уголовном лагере, скажем, в Магадане, можно было создать еще более страшные условия содержания, чем в политических тюрьмах и лагерях, а меньший срок наказания — до трех лет лишения свободы — часто оказывался фикцией: ко времени окончания одного срока для «невоспитуемого заключенного» в лагере фабриковалось новое дело, с нужными лжесвидетелями, местным адвокатом, и срок легко удваивался, а заключенный понимал, что он может стать пожизненным. По-видимому, число осужденных таким образом людей, недовольных советскими порядками, сравнимо с числом тех, кто побывал в психушках.

Количество недовольных в Советском Союзе растет, число их и значение в общественной и культурной жизни страны уже приходится скрывать, и у Андропова появляются для этого два новых (или плохо забытых старых) механизма.

Одним из них является высылка из СССР (для чтения лекций или в Израиль) тех, кого по разным соображениям судить неудобно. Так выехали профессор Зиновьев и писатели Максаков, Аксенов, Владимов (после шантажа в КГБ лагерным сроком) и Войнович (после неудавшейся у КГБ попытки его отравить), переводчик Лев Копелев (после убийства его друга и коллеги Константина Богатырева), певец и сценарист Александр Галич (что его не спасло от очень странной смерти в Париже), после двух сроков составивший себе славу во всем мире книгой «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» историк и диссидент Андрей Амальрик, первопроходец советской военной прозы (повесть «В окопах Сталинграда») лауреат Сталинской премии Виктор Некрасов и многие другие. В каждом из этих «выездов» своя сложная история, судьба незаурядного русского человека. Высылка (сочетаясь с еврейской эмиграцией, тоже очень выгодной для советских властей) была удобна во многих отношениях: во-первых, со всеми выезжающими проводилась работа, брались обещания не заниматься антисоветской пропагандой, и хотя эти обещания часто не исполнялись, но давали КГБ некоторый «задел» для дальнейшей работы, особенно среди десятков тысяч евреев, зачастую внутренне не определившихся. Но среди них засылалась и профессиональная, прошедшая обучение агентура КГБ, такая как, к примеру, Шабтай Калманович, практически ставший, как он мне рассказывал, секретарем премьер-министра Израиля Голды Меир. Последовавшее его разоблачение стало таким позором для израильских спецслужб, что ему в Израиле предложили меньший срок заключения (девять лет), если он согласится на него без судебного процесса. Ходатайствовали о его освобождении все вплоть до Горбачева и Ельцина, передачи ему возил из СССР певец Иосиф Кобзон, и освободили его все же через шесть лет.

С другой стороны, высылка, например, членов Хельсинской группы давала возможность внедрения агентуры в демократические движения за рубежом, оказания влияния через них на политику западных стран в области прав человека. Прием новых членов вместо арестованных и высланных в группу Елена Георгиевна Боннер прекратила в 1981 году, когда убедилась, что членство в группе стало для некоторых удобным пропуском на Запад, причем в одном случае (Эдуард Лозанский) она была твердо убеждена и меня предупредила, что таким образом «был выслан из СССР» сотрудник КГБ, что, однако, помогло ему добиться определенного влияния в Соединенных Штатах.

Самым зловещим и кровавым механизмом сперва, конечно, неизвестным в стране, потом непонятным оказался, на первый взгляд, вполне формальный, хотя и очень странный, шаг — кандидат, а потом и член Политбюро ЦК КПСС Юрий Андропов, что было с формальной точки зрения совсем не просто, встал на партийный учет не в московском горкоме партии, как Семичастный, и даже не в парторганизации КГБ, и даже не в более низкой структуре — Первом главном управлении (внешняя разведка) КГБ СССР, а в еще более низком по рангу подразделении — Управлении «С» нелегальной разведки.

3. «Игры» ГРУ и КГБ в советском руководстве

Но борьба с диссидентами и советским народом и даже массированная торговля евреями и немцами, о чем речь впереди, не казались Андропову такими уж важными делами. С одной стороны, весь Комитет государственной безопасности действовал в Советском Союзе (в соответствии с «положением» о нем) на нелегальной основе, то есть как во враждебной, оккупированной стране. Но Андропов и в самом комитете обеспечил себе нелегальное положение. Как только был выстроен комплекс зданий для внешней разведки в Ясенево, у Андропова появилось два официальных кабинета — на Лубянке и в Ясенево. Но главное, появились дополнительные основания использовать для встреч множество нелегальных квартир, принадлежавших Управлению нелегальной разведки. В воспоминаниях главного кремлевского врача Чазова, генералов Кеворкова и Дроздова мы то и дело встречаем упоминания об этих секретных встречах. В воспоминаниях шофера Андропова встречаем рассказ о менявшихся номерах, когда он ездил по нелегальным квартирам, и нежелание оставлять рядом с ними свою машину. С одной стороны, это позволяло Андропову освободиться хоть на время от неусыпной опеки своих заместителей генералов Цинева и Цвигуна, приставленных к нему Брежневым. С другой — именно там велось обсуждение не только длительности жизни тех или иных членов Политбюро, но и возможных политических и экономических перемен в стране, распределения сотрудников КГБ по руководящим должностям в правлении страной, видоизменения (но не отказа от них) планов Шелепина по захвату Европы силами КГБ и так далее. Хотя формальной основой и, конечно, вполне согласованной Андроповым причиной его личной включенности именно во внешнюю разведку была, конечно, принятая в СССР после отставки Хрущева программа резкого перевооружения страны, восстановления всех видов вооружений, практически уничтоженных Хрущевым, — в первую очередь надводного флота, отказ от политики «оборонительной достаточности» и экономии на армии. Естественно, резко повышалось и значение «технической разведки», кражи военных секретов, чем, собственно, и была занята в значительной степени, но, конечно, не только этим, нелегальная разведка. Профессиональные убийцы и террористы (из числа советских граждан) взращивались именно там.

И была еще одна причина, тоже, бесспорно, согласованная с Брежневым, для максимальной близости Андропова к службе внешней разведки, а точнее — к нелегальной разведке и, начиная с 1967 года, ее противопоставленности слишком, с точки зрения Брежнева, усилившемуся ГРУ. Здесь я выскажу предположение, которое из-за его недостаточной аргументированности не стал включать в раздел, посвященный отставке Хрущева в 1964 году.

С определенной долей вероятности можно предположить, что одной из подлинных центральных фигур в свержении Хрущева был начальник Главного разведывательного управления при Генеральном штабе Министерства обороны генерал-полковник Ивашутин. Во всяком случае, если использовать это предположение, удается объяснить и то, с чего мы начали — усиленную близость Андропова именно к «нелегальной разведке» КГБ, как противовесу ГРУ, и множество других, до этого не вполне понятных коллизий, с которыми мы встречались в описанные последние четыре года.

Начнем с отставки начальника ГРУ Ивана Серова. Очень странно уже то, что мне самому, описывая это очень важное для Хрущева событие, приходилось пересказывать две взаимоисключающие и не вполне убедительные истории (измена Пеньковского и контакты Серова с Игнатовым), в которых Пеньковскому явно придавалось значение, которого он не заслуживал, а надежность, верность себе Серова Хрущев проверил столько раз, что контакты с никак не пострадавшим Игнатовым — а в таких случаях устраняют всю группу — вряд ли могли насторожить Хрущева. Да еще практически не обращал внимание на настойчивые напоминания Микояна Хрущеву о том, что именно Серов осуществлял одни из самых преступных акций Сталина и нельзя сохранять в руководстве страны такого человека. Не исключено, что отставка Серова была одною из вынужденных его уступок армии, целый ряд которых мы встречали в два последних года правления Хрущева. Любопытно, что и сам Ивашутин считает необходимым объяснить, почему он сам хотел стать начальником ГРУ, что было для него явным понижением, но выглядит это объяснение как-то странно — он слишком устал в КГБ, где ему приходилось работать сперва за Шелепина, потом за Семичастного и даже сопровождать Хрущева в поездках и обеспечивать его безопасность, что Ивашутин упоминает с явным неудовольствием. Обычно близость к главе государства является оспариваемой друг у друга чиновниками высшего ранга важной привилегией, а не утомительной обязанностью. В общем, что-то тут не совсем вяжется, хотя существенно, конечно, не это.

Более важным является близость начальника Генштаба маршала Гречко и генерал-лейтенанта Ивашутина, причем о человеческих, дружеских отношениях мы лишь встречаем упоминания, но серьезным совпадением целей и взглядов представляются стремление маршала Гречко, а позднее уже Малиновского, начать как можно скорее III Мировую войну с захватом в считанные дни всей Западной Европы и возможным перерастанием этогозахвата в войну термоядерную. Известно по меньшей мере об одной военно-теоретической работе генерал-лейтенанта Ивашутина — о стратегических аспектах будущей (неизбежной?) термоядерной войны, в которой он считает необходимым применение всех, вплоть до самых мощных, видов термоядерного оружия. То есть Ивашутин отнюдь не только разведчик и оперативник, он — стратег будущей войны. Именно эта близость к Генеральному Штабу и могла быть основным стимулом и для маршалов, и для Ивашутина стимулом для его появления в Главном разведывательном управлении Генерального штаба и отставки для этого Серова.

Но, как мы помним, Хрущев был безоговорочным противником планируемой Генштабом войны. Каким было участие ГРУ в его свержении, мы не знаем — все приписывается КГБ и Семичастному, но само отсутствие в ГРУ генерала Серова, который бы не допустил заговора против Хрущева, бесспорно, развязывало руки его противникам. Как известно, у Главного разведывательного управления была в Советском Союзе, в первую очередь в Москве, мощная отдельная служба «агентурной разведки», благодаря которой Хрущев знал бы во всех подробностях заранее структуру заговора и, конечно, мог бы его уничтожить. Таким образом, только удаление Серова, появление Ивашутина в ГРУ и его сотрудничество с маршалами, задумавшими удаление Хрущева, сделали возможным этот кремлевский переворот. Не зря Микоян пишет, что Брежнева и Подгорного лишь «привлекли» к кремлевскому заговору.

Зато в 1966-67 году, конечно, внутрироссийские службы ГРУ (возможно, и еще что-то было создано, кроме «агентурной разведки») вполне очевидно выходят на первый план. Хотя ни Малиновскому, ни Громыко не удалось втянуть СССР в мировую войну и в 1965 году, но в соперничестве «своего человека» Брежнева с Шелепиным и его мощной группой «комсомольцев» военные (и ГРУ) явно находятся на стороне Брежнева.

Секретарь московского горкома партии в рассказах Леониду Млечину постоянно (Млечин разные фрагменты этих настойчивых упоминаний приводит в двух своих книгах – «Руководители служб безопасности — рассекреченные судьбы» и «Железный Шурик» — о Шелепине), но без объяснени внушает журналисту одно и тоже.

— За всеми нами постоянно следили. Я говорил Семичастному, что и за ним следят, а он меня уверял, что это невозможно9.

Похоже, что московское управление КГБ к Егорычеву относилось лучше, чем к Семичастному, и его прямо или косвенно предупреждало.

«— Я (Николай Егорычев — С.Г.) был членом ЦК, членом президиума Верховного Совета СССР, но меня безбожно подслушивали — все мои телефоны.

— Или сижу вечером, в горкоме еще, в своем кабинете, — вспоминает Егорычев. — Уже поздно, никого нет, тихо, спокойно, можно поработать… Слышу в одном углу у меня зуммер. Потом в другом углу… У моего стола. Мне кажется, это ребята из госбезопасности — им тоже не хотелось заниматься этими делами — мне подавали сигнал, показывали, где «жучки» стоят.

Утром прихожу в горком, секретарша говорит:

— Николай Григорьевич, сегодня у вас проверяли связь. — Это значит, новые «жучки» ставили.

Когда меня освобождали от должности первого секретаря, за мной нагло ходил «хвост». Я еду в гости к сестре в Тушино, там меня поджидают. Поднимаю руку. Останавливается машина, в ней два человека:

— Садитесь, Николай Григорьевич! Откуда они меня знают?..»10.

Леонид Млечин в книге «Железный Шурик» коротко пишет:

«Шелепинскую команду подслушивали, хотя Семичастный был председателем КГБ.

Николай Месяцев:

— Мне рассказали, что помимо той службы подслушивания, которая подчиняется Семичастному как председателю КГБ, есть еще особая служба, которая подслушивает и самого Семичастного. Я Владимиру Ефимовичу об этом сообщил. Он говорит: «Этого не может быть!» А я говорю: может…»11.

Существовало и старое Управление внутренней контрразведки ГРУ, созданное для работы внутри Советского Союза, которое могло быть использовано для слежки за Егорычевым и Семичастным. К тому же вполне вероятно, что генерал Петр Ивашутин, став в феврале 1963 года директором ГРУ и, с одной стороны, с военных лет будучи хорошо знаком теперь с прямыми своими начальниками маршалами Гречко, Василевским, Малиновским, Баграмяном, с другой стороны, сохранил влияние и в 3-м управлении КГБ и мог наладить слежку за Шелепиным, Егорычевым и другими «комсомольцами», о которой не был осведомлен Семичастный.

Кроме подслушанных разговоров «комсомольцев» о том, что Шелепину пора брать власть, на даче Егорычева особенно характерной была запись пьяных разговоров «комсомольцев» (с участием 1-го секретаря ЦК Павлова) в гостинице «Юность», которую они считали своей штаб-квартирой. В этой записи было интересно не ее содержание (такое же, как у Егорычева, да, вероятно, и в других местах) о том, что Брежнев — фигура временная и Шелепину пора брать власть, а то, какая известность была придана в Москве, да и во всем Союзе, этой записи — в Доме литераторов (и даже в университете) я об этом слышал как о чем-то всем хорошо известном. Ясно, что КГБ, руководимый Семичастным, не был заинтересован в такой новости. Ее явно распространяла какая-то другая спецслужба. По-видимому, «оперативное обеспечение», то есть контроль, слежка, которые осуществлял Комитет государственной безопасности за Главным разведывательным управлением Министерства обороны, работало недостаточно надежно и Семичастный зря на него полагался.

В заключение упомяну еще и о том, что Ивашутин (то есть ГРУ, а не КГБ) играл важную роль во вторжении в Чехословакию, которое, как ожидал Гречко, могло (или должно было?) перерасти в III мировую, с участием всего ядерного потенциала СССР, войну. Но ничего этого не произошло, и, по характерным воспоминаниям экс-начальника польской разведки генерал-полковника Чеслава Кишака, Ивашутин явно считал себя недооцененным и карьеру свою, на первый взгляд блестящую, — неудавшейся.

«- Хорошо знал себе цену. Когда ему сменили три звездочки генерал-полковника (в 1971 году — С.Г.) на одну большую, я поздравил его с этим повышением. Ивашутин же отреагировал своеобразно, сказав, что если бы он не перешел в контрразведку, то пошел бы гораздо дальше, звание генерала армии было, по всей вероятности, для него недостаточным…»12.

Любопытно, кроме того, что его отблагодарили слишком поздно и недостаточно те на чьем месте он хотел быть и какие планы реализовать.

Так или иначе, III Мировую войну советским маршалам развязать не удалось ни в 1965 году, ни в 1968-м. По-видимому, в первом случае более осторожно, во втором — достаточно откровенно этому сопротивлялся и Брежнев, считавший, что в случае войны, как и в случае победы «плана Шелепина», он у власти не останется, и в 1967 году, когда Андропов был назначен в КГБ, по-видимому, генсек при активной поддержке Суслова боролся на два фронта: во-первых, против «плана Шелепина», где еще было не реализовано «майское восстание» в Париже и беспорядки по всей Европе, но одновременно и против советских маршалов, которые, готовясь ко вторжению в Чехословакию, проводили одни военные маневры за другими. И в одном, и в другом случае определяющую роль играли разведка КГБ с одной стороны и ГРУ — с другой, а потому Андропов сразу же и занялся «нелегальной разведкой» и стал на партийный учет в этой, для его ранга, казалось бы, совершенно незначительной, партийной организации.

Но, к несчастью, была еще одна причина (скорее — следствие) внимания Андропова к нелегальной разведке — не зря же это длительное отступление стало частью раздела — и о начавшейся ожесточенной борьбе с демократическим движением в Советском Союзе. Не с самого начала, а тогда, когда выяснилось, что привычные средства борьбы с общественным недовольством в стране (тюрьмы, психушки, высылка за границу, запугивания) недостаточно действенны, Андропов начал использовать ту силу, которая оказалась слишком близко к нему — аппарат террористов, убийц из Управления нелегальной разведки.

4. Возрождение внутреннего террора в Советском Союзе и создание группы «Альфа».

Реальные резервы его совершенно непонятны, но, по-видимому, достаточно велики даже для нашей все повидавшей страны. Было убито множество мало известных обществу противников режима, случайные сведения о гибели которых никто не собирал. С другой стороны — вполне целенаправленно устраивались покушения на людей широко известных, в разной степени причастных к протестному движению в Советском Союзе и гибель которых должна была стать недоказуемой — да ведь и следствие в руках заказчиков убийств — но показательной (широко известной в определенных кругах), запугивающей определенную группу советского населения.

Писать об этом, да еще пытаясь наметить какие-то вехи и итоги, собирать вместе то немногое, что до этого было разбросано по зачастую полузабытым и случайным источникам очень трудно, картина получается отрывочной и мозаичной, но кто-то в конце концов должен начать собирать и этот чудовищный рисунок, воздать должное погибшим, и если не назвать по именам, то хотя бы наметить пути поиска убийц и их начальников-заказчиков. Тем более что мой сын Тимофей (но уже на следующем этапе террора в России) был ими убит, да и сам я, как и Владимир Войнович, лишь случайно выжил по меньшей мере в нескольких «эпизодах», но об этом позже.

Начну с вопроса, который вызывает у историков спецслужб споры и о котором сегодняшние юбиляры13, их руководители и квалифицированные почитатели сегодня, конечно, молчат. Подразделение «А» («Альфа»), по мнению Андрея Солдатова (сайт agentura.ru), было создано 29 июля 1974 г. при Пятом (политическом) управлении КГБ СССР и лишь спустя некоторое время было передано Седьмому управлению («наружное наблюдение»), где «имелись соответствующие условия» (впрочем, и здесь слежка за советскими гражданами и их убийство — все же разные вещи; впрочем, именно в этом управлении числился доверенный порученец Юрия Андропова генерал Кеворков). То есть эта террористическая группа была изначально создана для убийств инакомыслящих, хоть как-то протестующих, и просто случайных советских людей «для тренировки», «чтобы не терять форму». Никаких террористических организаций в СССР в семидесятые годы не было, то есть никакой конкуренции и «достойных» противников в 1974 году даже не предвиделось. Официальные историографы «Альфы» утверждают, что она была создана как реакция на убийство палестинскими террористами израильских спортсменов на Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году и для обеспечения безопасности на предстоящей Олимпиаде в Москве в 1980 г. Некоторая странность этого объяснения заключается в том, что террористов (для всех без исключения организаций, а не только палестинских, например, знаменитого Карлоса) готовили в Советском Союзе (в одном Симферопольском училище — более 1500 человек, плюс еще 3 училища, всего же в СССР, по данным Леонида Млечина, было подготовлено около 100 000 международных террористов), а потому опасность для Израиля и Западной Германии они, бесспорно, представляли, но не для Советского Союза. Вот лишь один из документов, представленных суду над КПСС и обнародованных участвовавшим в нем Владимиром Буковским:

«Товарищу БРЕЖНЕВУ Л.И.

Комитет госбезопасности с 1968 года поддерживает деловой конспиративный контакт с членом Политбюро Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), руководителем отдела внешних операций НФОП Вадиа Хаддадом.

На встрече с резидентом КГБ в Ливане, состоявшейся в апреле с.г., Вадиа Хаддад в доверительной беседе изложил перспективную программу диверсионно-террористической деятельности НФОП, которая в основном сводится к следующему.

Основной целью специальных акций НФОП является повышение эффективности борьбы палестинского движения сопротивления против Израиля, сионизма и американского империализма. Исходя из этого, главными направлениями диверсионно-террористической деятельности организации являются:

— продолжение особыми средствами «нефтяной войны» арабских стран против империалистических сил, поддерживающих Израиль,

— осуществление акций против американского и израильского персонала в третьих странах с целью получения достоверной информации о планах и намерениях США и Израиля,

— проведение диверсионно-террористической деятельности на территории Израиля,

— организация диверсионных акций против алмазного треста, основные капиталы которого принадлежат израильским, английским, бельгийским и западногерманским кампаниям.

В соответствии с этим, в настоящее время НФОП ведет подготовку ряда специальных операций, в том числе нанесение ударов по крупным нефтехранилищам в различных районах мира (Саудовская Аравия, Персидский залив, Гонконг и др.), уничтожение танкеров и супертанкеров, акции против американских и израильских представителей в Иране, Греции, Эфиопии, Кении, налет на здание алмазного треста в Тель-Авиве и др.

В. Хаддад обратился к нам с просьбой оказать помощь его организации и получении некоторых видов специальных технических средств, необходимых для проведения отдельных диверсионных операции.

Сотрудничая с нами и обращаясь за помощью, В. Хаддад четко представляет себе наше отрицательное отношение в принципе к террору и не ставит перед нами вопросов, связанных с этим направлением деятельности НФОП.

Характер отношений с В. Хаддадом позволяет нам в определенной степени контролировать деятельность отдела внешних операций НФОП, оказывать на нее выгодное Советскому Союзу влияние, а также осуществлять в наших интересах силами его организации активные мероприятия при соблюдении необходимой конспирации (подчеркнуто мной — С.Г.).

С учетом изложенного полагали бы целесообразным на очередной встрече в целом положительно отнестись к просьбе Вадиа Хаддада об оказании Народному фронту освобождения Палестины помощи в специальных средствах.

Что касается конкретных вопросов предоставления помощи, то имеется в виду, что они будут решаться в каждом случае отдельно с учетом интересов Советского Союза и предупреждения возможности нанесения ущерба безопасности нашей страны.

Просим согласия.

Председатель Комитета госбезопасности АНДРОПОВ».

«Товарищу БРЕЖНЕВУ Л.И.

В соответствии с решением ЦК КПСС

Комитетом государственной безопасности 14 мая 1975 года передана доверенному лицу разведки КГБ В. ХАДДАДУ, руководителю службы внешних операции Народного Фронта Освобождения Палестины, партия иностранного оружия и боеприпасов к нему (автоматов — 53, пистолетов — 50, в том числе 10 — с приборами для бесшумной стрельбы, патронов — 34.000).

Нелегальная передача оружия осуществлена в нейтральных водах Аденского залива в ночное время, бесконтактным способом, при строгом соблюдении конспирации с использованием разведывательного корабля ВМФ СССР.

Из иностранцев только ХАДДАДУ известно, что указанное оружие передано нами.

Председатель Комитета госбезопасности АНДРОПОВ»14.

Однако «мозг» палестинского движения Вадиа Хаддад успел лишь организовать с помощью Карлоса похищение министров стран ОПЕК в Вене, после чего умер (возможно, был отравлен). Палестинское движение (с придуманным Сахаровским — начальником Первого главного управления — специально для Арафата названием «палестинский народ») распалось на отдельные группы, грандиозные планы Хаддада осуществлять было некому, а Андропову пришлось снабжать оружием теперь уже мелкие террористические организации.

Вернёмся к вопросу о создании группы «Альфа». Важным представляется мнение историка Никиты Петрова, который полагает, что на самом деле группа «1-А» была еще весной выделена из первого отдела Пятого управления, который занимался инакомыслящими, но силовой структурой не была, а создавалась для «работы» с отдельными наиболее известными диссидентами (Сахаровым, Солженицыным и другими). Уже в мае она становится новым 9-м отделом. А группа «Альфа» — уверен Петров — изначально и одновременно создавалась при Седьмом управлении КГБ. Впрочем, это вполне академический вопрос. Суть дела остается той же. В дополнение к террористической группе «В» (в разные годы под разными названиями) при Первом главном управлении (внешняя разведка), занятой по преимуществу убийствами и диверсиями за границей, к внутренней контрразведке Первого главного управления, изобличающей, а при случае и убивающей сотрудников КГБ, перешедших на сторону врага, Управлению внутренней контрразведки ГРУ, занятой тем же среди своих, Второму и Третьему главным управлениям КГБ СССР, занятых борьбой с иностранным шпионажем в Советском Союзе, была создана новая структура для террора внутри страны, поскольку если шпионы — пусть и один на десять миллионов граждан в СССР — еще и встречались, то уж никаких террористических организаций в СССР не было и не предвиделось. Зато число советских граждан, недовольных режимом «победившего социализма», множилось день ото дня.

Можно полагать, что Юрию Андропову и Филиппу Бобкову пришлось затратить почти пять лет на то, чтобы добиться разрешения на создание группы «А», и создавалась она не с целью улучшения слежки за советскими гражданами. Нужда в подготовке убийц для расправы с теми, кто явно мешал властям, кого неудобно было судить и невозможно было упрятать в психушку, стала очевидна для Бобкова и Андропова еще году в 1969 — через два года после прихода Андропова в КГБ.

Тогда для них возник вопрос, что же делать с известной киевской художницей Аллой Горской. Мало того, что она уже в 1962-63 годах вместе с режиссером Лесем Танюком и поэтом Василем Симоненко нашла места погребения (сваливания в общую яму) трупов десятков тысяч людей, расстрелянных НКВД на Лукьяновском (в Киеве) и Васильковском кладбищах и в Быковне, о чем сделала заявление в городской совет, требовала установить памятники, хотя бы перечислить имена всех расстрелянных и так далее. Именно она была одним из организаторов крайне беспокойного и свободолюбивого Клуба творческой молодежи «Сучастник» (Современник) в Киеве, выучила украинский язык и приняла самое деятельное участие в движении украинского культурного и национального возрождения, а все первые украинские диссиденты, арестованные в 1964-65 годах, были ее друзьями. Горская помогала их защищать, писала письма в лагеря, из своих средств, а потом и из собранных на Украине (то есть создала региональный фонд помощи политзаключенным) поддерживала семьи заключенных, а потом и их самих, когда они возвращались из лагерей. Многие даже останавливались у нее дома. Практически образовался серьезный диссидентский центр, куда к тому же от украинцев из США и Канады приходили посылки с продуктами для заключенных.

А сделать что-то с Аллой Горской было очень трудно. То, что не удавались многочисленные попытки купить или запугать ее, само собой разумелось. Но все дело в том, что и арестовать ее, как были уже арестованы почти все ее друзья, было крайне неудобно. Отец Аллы Горской был много лет директором киностудии имени Довженко, то есть не только номенклатурой ЦК КПУ, но человеком, которого хорошо знал весь не только литературный, артистический и кинематографический, но и вообще весь влиятельный Киев, да, собственно, и вся Украина. И проверять, кто из виднейшей и иногда чувствующей себя независимой украинской интеллигенции решит выступить в защиту молодой женщины, которую они знали много лет, естественно, гебистам не хотелось. Народный писатель Олесь Гончар, книга которого «Собор» хотя и была издана, но стала почти нелегальной (и ее распространяла Горская), Виктор Некрасов, многие поэты, народные артисты, режиссеры (тот же Сергей Параджанов) без всяких уговоров отца выступили бы в ее защиту. И уж тем более Аллу Горскую нельзя было посадить в психушку — ни один знавший ее киевский профессор под таким заключением не подписался бы, поскольку не захотел бы оказаться в полной изоляции. Даже организовать привычное бандитское нападение на Горскую было трудно — она жила почти постоянно на людях, да к тому же с менявшимся расписанием дня. То есть создавалась довольно сложная оперативная задача, которую по должности некому было решать. Наружное наблюдение, конечно, тренировали при случае ломать кому-то нос или руку (а топтуны ежедневно, с утра до вечера, по несколько человек буквально преследовали Горскую), но здесь все оказывалось гораздо труднее.

Не то чтобы в СССР в 1969 году была нехватка в профессиональных убийцах, выполняющих задания ЦК КПСС. К примеру, в Главном разведывательном управлении Генштаба было Управление внутренней контрразведки, в котором «5-е управление руководит школой по подготовке диверсантов и террористов, в которой периодически проходят подготовку около двухсот заядлых головорезов…»15. Но командовал им генерал Ивашутин, относившийся, как и маршал Гречко, к Андропову, скажем, неоднозначно, и вряд ли бы он согласился дать своих людей для дела, которое не входит в их служебные обязанности.

Убийцами Горской еще не могли быть выпускники КУОС (Курсов усовершенствования офицерского состава), хотя и созданного Андроповым как раз в 1969 году при управлении «С» (нелегальная разведка, где на партийном учете и состоял Андропов — замечательная любовь к террористам). Но первый набор был произведен в сентябре 1970 года, и изначальный срок обучения составлял семь месяцев, потом был продлен до полутора и даже трех лет, то есть как раз к 1970 году был готов первый выпуск (до этого, хотя Хрущеву и не удалось расстрелять спасенного коллегами Судоплатова, его террористические группы все же были сокращены, а спецшкола уничтожена). Для убийства украинских национальных лидеров в Мюнхене — Льва Ребета и Степана Бандеры — был выбран хотя и внедренный когда-то в УПА, но, в общем-то, человек, не прошедший специальной школы, — майор Сташинский из 14 отдела КГБ (в конце концов пришедший с повинной в немецкую полицию).

Горскую и за компанию ее свекра Ивана Зарецкого убили профессионально, по хорошо подготовленному оперативному плану. Ее выманили из Киева в Васильков, где жил свекр, для того якобы, чтобы привезти в Киев семейную реликвию — швейную машинку «Зингер». Свекру «кто-то» предложил машину для перевозки «Зингера» рано утром, и Горская к нему поехала без мужа, любившего поспать (и это было продумано) и, конечно, якобы без неизбежной все эти годы наружки. Через день ее нашли с профессионально проломленным черепом в подвале дома Зарецкого, а его самого — возле Фастова с отрезанной поездом головой. Не хочу описывать все отвратительные нелепости «следствия», «установившего», что свекр убил Горскую, а потом покончил с собой от угрызений совести. Характерно лишь для всех последующих (и настоящих) событий на Украине, что хотя Алла Горская стала национальной героиней, о ней снято два фильма, установлены памятники и мемориальные доски на домах и в Киеве, и в Василькове, но дело о ее убийстве прокуратура хранит (сверх всяких сроков — конечно, как «документы прикрытия»), но к нему никого не допускает и его не пересматривает. Влияние коллег Андропова и Бобкова в Киеве не ослабевает.

Буквально на следующий год у КГБ возникли подобные «трудности» в Армении. Никак не удавалось убедить вести себя тихо, как полагается советскому писателю, известного всей республике поэта Паруйра Севака. Урезонивали его на всех уровнях, однажды даже из ЦК компартии Армении он выскочил с синяками и в разорванной рубашке — видимо, сказался южный темперамент секретарей ЦК.

Но арестовать его тоже было невозможно — мало того, что он был любим всей Арменией, но к тому же и всего за несколько лет до этого (в 1967 году) получил государственную премию за поэму «Несмолкаемая колокольня» — о геноциде армян. Правда, расправиться с ним оказалось довольно легко: он водил машину, и на совершенно прямой дороге (по воспоминаниям выживших сыновей) их постоянно то обгонял, то преследовал тяжелый грузовик, а потом сумел так подсечь машину Севака, что она оказалась сбитой в кювет — и поэт, и его жена погибли.

Но в такой маленькой республике, как Армения, где, можно сказать, все друг друга знают, после убийства любимого поэта возникли новые сложности. Как рассказывала московская поэтесса Юнна Мориц, дружившая с Паруйром Севаком и переводившая его стихи, расследованием убийства поэта активно занялся самый известный и талантливый (и к тому же тоже совершенно непокорный) армянский художник Минас Аветисян. В Армении его все называли и называют до сих пор просто Минас. Его предупреждали, чтобы он не интересовался чем не положено, в 1972 году сожгли его мастерскую, но покладистее с советской властью и КГБ он не стал. 24 февраля 1975 года Аветисян погиб в омерзительном автодорожном происшествии: сбившая его машина въехала на тротуар, где он шел, но не убила, он встал, сделал еще пару шагов — и тогда эта же машина, отъехав и разогнавшись, просто вдавила его в стену. Это отработанный прием, со мной то же самое попытались сделать в Лондоне в 1990 году. Мне повезло — рядом оказался подъезд, в который я и вскочил.

Но на Лубянке Андропов и Бобков удовлетворены, я думаю, не были. Во-первых, первый набор в КУОС был всего семь человек, многочисленные сотрудники Управления «В» все уже имели назначения и были заняты, а убийц требовалось все больше — недовольство в стране росло как снежный ком. Во-вторых, КУОС Андропову позволили создать только в рамках внешней разведки. Правда, разрастались «курсы» с невероятной скоростью: уже в сентябре 1971 года майор КГБ Олег Лялин рассказал британской разведке, что 13-й отдел теперь (в 1969 году) преобразован в отдел «В» («отдел мокрушников») и что хотя он сам убил не один десяток «оппонентов советского режима», в основном заграницей (имена хотя бы русских не обнародованы — С.Г.), но теперь вновь образованный отдел «В» переориентирован по преимуществу на диверсии: на атомных электростанциях, на затопление метро в Лондоне, нападения на военные объекты и так далее. Правда, в потенциальных задачах этих сотен советских террористов (из одной Англии выслали тогда 105 человек, и правительство СССР не стало протестовать). Были и спланированы убийства в день «Х» по специальному списку (он, видимо, появился в последние годы жизни Андропова) множества зарубежных и советских политиков, дипломатов и общественных деятелей, даже коллег по КГБ. Но это было дело будущего. Тем не менее преимущественная ориентация Управления «В» все же была на заграницу. Расправы внутри СССР имели свою специфику, а потому даже поручать отделу «В» такие дела было не совсем легко — учили бороться с врагами за границей, а тут поручают убивать стариков и молодых женщин в своей стране. Это были еще первые постхрущевские годы, цинизма и безоговорочной готовности совершать преступления даже в КГБ было немного меньше — известно, что не у всех получалось.

Нужна была «Альфа» — группа убийц специально при Пятом управлении, занятая только недовольным населением страны. По-видимому, сразу же были запланированы шесть отделений по всей стране: в Минске, Киеве, Краснодаре, Алма-Ате, Свердловске и Хабаровске. Ясно, что ни к шпионам, ни к террористам все это отношения не имело. Но получить разрешение на ее создание Андропову было очень трудно — на это ушло пять лет. Проблем было две. Тайно создать такое подразделение Андропов не мог — это был бы последний день его карьеры: такие отряды тайно создавал Судоплатов по указанию Берии, и для членов Президиума ЦК именно это и стало доказательством, что Берия хочет захватить власть и его самого нужно расстрелять, пока не поздно. Тайное от партийного руководства создание диверсионных подразделений (с пятилетним сроком обучения после окончания вуза) маршалом Жуковым привело к его немедленной отставке. Хрущев был уверен, что эти отряды предназначались для штурма Кремля. Контролируемому со всех сторон Андропову нужно было разрешение Брежнева и Политбюро, а давать ему разрешение на создание диверсионного отряда, обученного действовать внутри Советского Союза, никто не хотел.

Общественное недовольство в СССР, конечно, нарастало. В значительной степени этому способствовал Комитет государственной безопасности, выросший при Андропове численно, с нештатными сотрудниками, раз в десять — до миллиона человек, при этом все вновь появившиеся провинциальные районные и городские отделения, за неимением шпионов, работали по «пятой линии», то есть провоцировали доносы, учреждали бессмысленную слежку, прослушивание телефонов и перлюстрацию корреспонденции, вынесли 68 000 предупреждений о прекращении антисоветской деятельности, то есть сами инициировали протестные настроения.

Андропов как мог запугивал членов Политбюро: в 1976 году КГБ якобы предупредил путем внедрения агентуры появление 1800 (фантастика!) антисоветских групп и организаций. К тому же, как мог, усиливал деятельность зарубежного Народно-трудового союза и его рекламу в СССР. И все-таки Брежнев не хотел давать ему в руки группу диверсантов и террористов, подготовленных для работы внутри СССР, которым еще неизвестно какие задачи поставит Андропов.

Правда, Юрий Владимирович не случайно был поставлен в КГБ именно Брежневым. Напомним вкратце, что Андропов был самым неуважаемым, если не сказать презираемым человеком в советском руководстве. Хоть он и был завотделом ЦК, а с ноября 1962 года Хрущев сделал его и секретарем ЦК, но после смерти Куусинена и предательства Хрущева опор в ЦК у него не было.

Думаю, что о таких пустяках для советского политического деятеля, как отказ попрощаться с умирающим сыном, чтобы он его не дискредитировал, тоже могли знать некоторые члены Политбюро. Так или иначе (да еще после смерти Куусинена) Брежнев оставался единственной опорой Андропова в советском руководстве и потому мог слегка на него полагаться. Но все же не до такой степени, чтобы поручать ему руководство террористами внутри страны. Другие члены Политбюро здоровались с Андроповым с трудом — ведь это еще было время, когда людей, чьи руки были в крови (следователей, доносчиков, садистов), к сожалению, не судили, но убирали из КГБ, из МВД, из партийных органов, «как не соответствующих занимаемой должности». Андропов (да еще при выжившем в лагере Куприянове, подробно описавшем его «заслуги»), был одним из немногих, кто уцелел из этого почетного списка в партийном руководстве. Для Косыгина, родственника Кузнецова, расстрелянного по Ленинградскому делу, было достаточно участия в нем Андропова, для Суслова — второго человека в стране, который вместе с Хрущевым проводил осторожную демократизацию в Советском Союзе, а теперь противостоял восстановлению культа Сталина и терпеть Андропова не мог, осаживал его при любом удобном случае, — он был наиболее очевидным противником. Можно перечислять и других, но ясно одно — желающих создать группу «Альфа», кроме Андропова и Бобкова, в руководстве страны не было.

И лишь через пять лет, в 1974 году, когда Брежнева свалил первый инсульт, когда влияние Устинова резко возросло, а Шелепина уже почти удалось выжать из Политбюро (правда, окончательная провокация и удаление были через два года), Андропову удалось получить искомое разрешение. Управление «В» нелегальной внешней разведки теперь можно было освободить от убийств советских граждан. Что было после этого?

26 апреля 1976 года был убит поэт и переводчик Константин Богатырев, и это был знак для всей московской интеллигенции. Костя был сыном слависта профессора Богатырева, племянником знаменитого, уехавшего во Францию друга Малевича художника Ивана Пуни, сам Константин переводил и дружил с Генрихом Бёллем и множеством других немецких писателей, то есть чудом выросший в Советском Союзе человек подлинно европейского воспитания и культуры. Богатырев не только позволял себе жить и работать в Москве, забыв о коммунистическом режиме, постоянно встречался с журналистами, иностранцами, но еще и другим помогал хоть ненадолго о советской власти не вспоминать, привозя друзьям книги из-за границы и передавая периодически за рубеж их документы и рукописи. Однажды мы с ним встретились у замечательного прозаика Сергея Александровича Бондарина, тоже отсидевшего в лагерях десять лет за невпопад высказанное году в сорок четвертом фронтовому приятелю желание не только описать, но и напечатать в каком-нибудь новом, более свободном, чем существующие, московском журнале всё, что они испытали. Печататься он смог лет через пятнадцать, после реабилитации и возвращения с севера, и всё в тех же советских журналах. С Костей мы говорили о недостатках перевода «Ночи среди полудня» Кестнера — одного из двух-трех европейских романов о сталинских тюрьмах и судах. Через пять лет, вернувшись из тюрьмы, я узнал о гибели Кости и о том, что другой замечательный русский поэт и переводчик — Андрей Кистяковский, переводивший Фланнери О’Коннор, Эзру Паунда и, умирая, начавший переводить Толкина, — перевел заново и «Ночь среди полудня». Но о его убийстве чуть ниже.

К тому же Богатырев был своим человеком в доме у Сахаровых, да к тому же еще в сталинские годы отсидел срок в лагере по 58-й статье.

С оперативной точки зрения, убийство Богатырева не было таким сложным, как убийство Горской. Жил он, правда, в писательском доме на Красноармейской, 25, где внизу у лифта всегда сидела консьержка, то есть нужно было выбрать определенный день, прослушать его расписание, на это время вызвать консьержку «по начальству», выключить свет в подъезде и дождаться, пока Богатырев, открывая дверь квартиры, окажется спиной к убийце. А потом, естественно, приписать убийство ненайденным уголовникам, но так, чтобы те, к кому это было обращено, поняли, что следующими будут они.

Костя был очень любим и знаком кругу людей, которых, конечно, необходимо было запугать — через дня два живущему на первом этаже его другу, тоже переводчику из того же круга и тоже бывшему сталинскому узнику Льву Копелеву (одному из соседей Солженицына по «шаражке»), прямо за ужином бросили в окно кирпич. Могли кому-то из сидящей за столом семьи попасть в голову, но бросили на стол, предупредили.

Копелевы переменили свою трехкомнатную квартиру на первом этаже на двухкомнатную на шестом (но Костю-то убили в подъезде). Из страха за семью Раиса Озерова (его жена) написала письмо для «самиздата» о том, что уверена в убийстве Богатырева уголовниками, а не КГБ, но Лев Зиновьевич продолжал жить так же бесстрашно, хотя и понимал, что чувствует жена.

— Страшно было очень, — сказал он мне через много лет о жене, написавшей это письмо.

Несмотря на всеми «правильно» понятое убийство Богатырева (через год Сахаров напишет об этом в открытом письме в прокуратуру), запугать московскую интеллигенцию не удавалось. Многие десятки известных писателей, журналистов, ученых продолжали протестовать против все новых политических арестов, растущей цензуры, искаженной истории, возвращения культа Сталина. Все больше книг печаталось за границей, и понемногу эти издания попадали в СССР. «Самиздат» рос лавинообразно. По распространенному анекдоту тех лет мать, чтобы заставить юного сына прочесть «Анну Каренину» Льва Толстого, перепечатала ее по ночам на пишущей машинке и дала сыну как «самиздат» — он не желал читать что-нибудь другое.

Не знаю, кто именно — Бобков или Андропов, но уже, конечно, не ниже — Атаманенко пишет, что «даже кураторы из Отдела административных органов ЦК КПСС не были осведомлены о многих операциях, проводимых ее бойцами» (думаю, что Суслов, а возможно, и Гришин не согласились бы на это убийство), — выбрал новую жертву для обуздания русской интеллигенции. На этот раз был выбран Юрий Домбровский, широко известный и очень уважаемый прозаик, тоже отсидевший долгие годы в лагерях при Сталине, в 1964 году опубликовавший в «Новом мире» одну из самых замечательных книг эпохи оттепели «Хранитель древностей». К тому же Домбровский в 1978 году опубликовал за рубежом новую блистательную книгу «Факультет ненужных вещей», о повсеместном противостоянии европейской цивилизации и сталинских карательных «органов». На Домбровского несколько раз нападали «бандиты» — в троллейбусе, в подъезде. В своем предсмертном пророческом рассказе (1977 г.) «Ручка, ножка, огуречек» о том, как его заманивают, чтобы убить, он, упоминая гибель Кости Богатырева, пишет, как отнял у нападавшего на него финку с наборной ручкой. Но убит был Домбровский проще и страшнее, чем предполагал. Прямо в фойе ресторана Дома литераторов на него одного набросилось человек пять-шесть (никто не удосужился посчитать и запомнить) здоровенных парней. Никому они не были известны, непонятно, как проникли в ЦДЛ, где на обоих входах стояла охрана. Никто — ни из писателей, ни из охранников — зверски на глазах у всех избиваемому Домбровскому не помог, милицию не вызвал, убийц не попытался задержать. Через полтора месяца в больнице (29 мая 1978 года) Юрий Домбровский скончался.от внутреннего кровотечения. Андропов и Бобков, конечно, были довольны — московской интеллигенции был дан еще один наглядный урок.

Но было бы ошибкой думать, что «Альфа» действовала только в Москве. В 1976 году в Ленинграде погибает художник-нонконформист Евгений Рухин — в окно брошена толовая шашка, а дверь подперта снаружи.

В 1979 году найдено тело повешенного в Брюховичском лесу под Львовом знаменитого на всю страну композитора Владимира Ивасюка. Его песню «Червону руту не шукай вечорами…» пел весь Советский Союз, половина заказов на радио была с просьбой поставить именно ее, десятки музыкальных групп ее исполняли. Но Ивасюк отказался написать официальную ораторию в честь воссоединения Западной Украины с СССР и теперь, с точки зрения КГБ, в песнях Ивасюка оказались слышны «националистические подстрекательства», а как такого знаменитого человека судить? Конечно, только убить. Московская Хельсинкская группа в своем документе (№102) сообщает:

«Похороны Ивасюка 22 мая и митинг у его могилы в день Троицы 10 июня превратились в народную манифестацию протеста. Выступление на этом митинге, видимо, было одной из причин ареста Петра и Василя Сичко»16.

А вот Литва. Цитирую Документ №38 Католического комитета защиты прав верующих по «Истории инакомыслия в СССР» Л. М. Алексеевой:

«Это – третий случай гибели священника в Литве за 1980-1981 гг. Священник Тельшяйской епархии Леонас Шапока был убит в своем доме в октябре 1980 г. За несколько дней до его гибели против него были нападки в той же «Тиесе» (официальной литовской газете — С.Г.). Священник Леонас Мажейка, один из подписавших призыв Католического комитета не выполнять «Положение», стесняющего внутрицерковную жизнь, был убит 8 августа 1981 г., тоже в своем доме. Дом ограблен не был. Эти убийства произошли на фоне целого ряда нападений на священников, прежде чрезвычайно редких. 10 марта 1980 г. был ранен ножом настоятель церкви в Шилуве; 28 апреля избили настоятеля в Кармелаве, 12 сентября – канцлера Каунасской епархии; 12 октября была попытка ворваться ночью в дом священника Л. Завальнюка, на следующую ночь – в квартиру его матери; 18 октября были нанесены ножевые раны священнику в Гришкабудисе. Кроме того, в течение 1980-1981 гг. в нескольких местах были подожжены и ограблены церкви, осквернены католические святыни»17.

Впрочем, это не все убийства и нападения на священников в Литве. 24 ноября 1981 года был убит самый известный и популярный из них — Бронис Лауринавичюс. «Он был вызван из своей епархии в Вильнюс после резкой статьи о нем в республиканской газете «Тиеса» и сбит грузовиком при переходе улицы»18.

В Ивано-Франковской области в 1979 г. была раскрыта организация под названием «Украинский национальный фронт» (УНФ). Первым из членов УНФ был арестован Николай Зварич — в июне 1979 г., вслед за ним Иван Мандрик. За Мандриком 17 сентября приехали на машине три человека в штатском и увезли его с работы. Жене сказали, что его срочно вызвали в служебную командировку, а через три дня ей сообщили, что муж ее покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна гостиницы.

Но не всегда бывали убийства. Женщин скорее все же избивали. Правда, Хельсинкская группа в своем документе № 102 «Уголовный террор против правозащитного движения», хотя и пишет, что уголовные методы и «расправы применяются даже к женщинам», приводит список, включающий в себя буквально всех:

«12 февраля 1979 г. в г. Христиновка Черкасской области в день приезда к ней родственницы из Львова была схвачена на улице двумя «неизвестными» бывшая политзаключенная, многолетняя узница Владимирской тюрьмы 67-летняя Галина Дидык.

Налетчики, которых Дидык перед этим видела дежурившими у здания военкомата в «Волге», напав со спины, силой вырвали у женщины сумку и умчались. Сумка после осмотра была выброшена из машины. В это же время родственницу забрали из дома Дидык в милицию якобы как свидетельницу по делу о какой-то краже, а в доме провели негласный обыск.

30 августа 1979 г. милиция ворвалась в дом к 84-летней писательнице, многолетней узнице сталинских лагерей Надежде Суровцевой (г. Умань Черкасской области) якобы для розыска вещей, украденных из сельского магазина. При обыске изъяли воспоминания Суровцевой, стихи ее квартиранта молодого поэта Дмитро Калюжного, записные книжки, в том числе у гостей Суровцевой — Софии Гулык из Львова и Евгения Габовича из Москвы. Два года назад 30 сентября 1977 г. милиция уже устраивала аналогичный обыск у Суровцевой, обвинив ее в изготовлении фальшивых денег. При этом были изъяты воспоминания, дневники, пишущая машинка, весь литературный архив писательницы.

Под угрозой уголовной репрессии находится активистка правозащитного движения Тамара Лось из г. Белая Церковь Киевской области. КГБ уже давно преследует Т. Лось за ее помощь местному населению в правовых вопросах и связь с московскими правозащитниками.

Т. Лось стало известно, что 17 августа 1979 г. против нее возбуждено уголовное дело о растрате (ст. 84.1 УК УССР). «Дело» заключается в том, что с рабочего места Т. Лось, которая работает на почте, во время ее вызова на допросы в КГБ пропало 110 рублей и корешки абонементной платы на эту сумму. Несмотря на то, что Т. Лось погасила недостачу, она привлечена к следствию и подвергается допросам.

Становятся нормой, обыденной практикой случаи физических расправ с диссидентами.

В мае-июне 1979 г. сотрудники киевского КГБ неоднократно нападали на улице на Петра Винса, увозили в лес, где избивали; один раз, избивая на улице, прокололи ему каким-то металлическим орудием ногу.

В ночь на 2 августа 1979 г. был избит у своего дома «неизвестными» член группы «Хельсинки», врач Владимир Малинкович. В ту же минуту из кустов появился милиционер, В. Малинкович был доставлен в райотдел милиции, где избившие его хулиганы превратились в «пострадавшего» и в «свидетелей», и Малинкович был осужден за «хулиганство» на 15 суток.

По аналогичному сценарию планировалась расправа с приехавшим в г. Львов после описанного выше обыска в Умани москвичом Е. Габовичем. 1 сентября 1979 г. во время прогулки Габовича с друзьями по Львову к ним подошел «неизвестный» и, попросив закурить, ударил спутника Габовича В. Гнатенко. Тут же под чей-то крик «Да не того!» на них навалилось еще 7 человек, которые стали бить Габовича. Появилась легковая машина, Габович был схвачен и увезен в милицию. На его протесты и требование вызвать прокурора ему сказали: «Никаких объяснений. Уже есть показания свидетелей, что вы напали на гражданина Н. (следует фамилия того, кто ударил В. Гнатенко)». Только исключительная настойчивость Е. Габовича, объявившего голодовку, способствовала его освобождению через сутки, и не исключено, что сценарий львовских режиссеров от КГБ еще будет продолжен.

Этот сценарий — по обвинению намеченного диссидента в «хулиганстве» с превращением насильника в «жертву» и с выскакивающими из кустов милиционерами — со времени известного «дела с тортом» (А. Фельдман, 1974 г.) доведен на Украине до совершенства, как и сценарий «сопротивление милиции». Кроме В. Овсиенко и Ю. Литвина, по этим статьям осуждены в 1979 г. В. Монбланов и Т. Мельничук»19.

Елена Цезаревна Чуковская (дочь Лидии Корнеевны и внучка Корнея Ивановича) была едва ли не основным помощником Солженицына в начале 70-х годов. Сам он описывает нападение на нее несколько иначе, чем Елена Цезаревна в рассказе мне. По ее рассказу, она подошла к почтовым ящикам в своем подъезде между этажами, сзади ее схватил за шею какой-то человек, повалил, начал бить головой об пол. Она закричала, начала вырываться, и тут кто-то вышел из соседней квартиры. Нападавший бросил Чуковскую и убежал. Заметим, что у них в доме внизу, как и в доме Богатырева, всегда должны были быть дежурные, но никто ничего не видел, никого не задержали.

С Еленой Чуковской было и другое происшествие, которое она считает случайным (но больше года лечилась). Солженицын в «Невидимках» прямо пишет о неудавшейся попытке убийства. В такси, в котором она ехала, вдруг врезался внезапно вылетевший на их полосу грузовик, которым управлял солдат МВД. Удар пришелся прямо на ту заднюю дверь машины, возле которой сидела Чуковская.

Почти такая же, как первая с Еленой Цезаревной, история случилась позже (в 1981 году) с моей женой. Вечером, когда она возвращалась домой, на нее сзади напал человек, схватил за шею и повалил. Тамара была человеком спортивным, начала от него отбиваться связкой ключей, зажатой в руке, закричала, и тут неподалеку оказались какие-то люди, гулявшие с собакой. Собака подскочила, залаяла, человек убежал. Тома пошла к соседям, чтобы не пугать детей и мать и хоть немного умыться (смыть кровь от царапин) и счистить грязь с одежды. Когда потом она вместе с соседом пошла к месту нападения, чтобы найти сбитые с нее очки, нашелся и военный билет нападавшего. Им оказался капитан МВД Шумский, окончивший Высшую школу КГБ и служивший во 2-м отделении милиции. Это известное отделение (за забором английского посольства), которое лишь для виду относилось к МВД, а на самом деле было подразделением КГБ, занимавшимся дипломатами, иностранцами и диссидентами, как и все Пятое управление.

Тамара с соседом тут же пошли в ближайшее отделение милиции, где оказался очень храбрый дежурный следователь, который не только взял у Томы заявление, военный билет Шумского, но по полной форме ее опросил, после чего, взяв наряд милиции, устроил у Шумского обыск, изъял его пиджак со следами грязи и томиной крови, по форме произвел его опознание и возбудил уголовное дело.

Дальше все было не так оптимистично. Уже через день следователь был уволен, пиджак и протокол опознания Шумского из милиции исчезли, а дело было закрыто. Софья Васильевна Каллистратова говорила мне, что за всю ее долгую практику КГБ не раз забирал из милиции и не возвращал вещественные доказательства, но, вот чтобы они просто исчезали из милиции, она не припомнит. Я в это время жил в Боровске (между двумя сроками), и меня в милиции усиленно и безуспешно уговаривали уехать из СССР. Возможно, нападение на Тому было их дополнительным доводом.

Правда, года через два, во времена Федорчука, Шумского все же судили за нападение на другую женщину, знакомую ему буфетчицу. Тамара тоже считалась потерпевшей, хотя ничто пропавшее в милиции так и не было найдено, уволенный и не восстановленный хоть где-нибудь в МВД следователь был свидетелем обвинения. Может быть, это были счеты Федорчука с милицией и Андроповым, может быть, совпадение с нападением на жену диссидента и служба в Пятом управлении было случайным и высшая школа КГБ воспитывала сексуальных маньяков? Капитан Шумский получил 4 года, но через два — освободился.

Несколько уклоняясь от заслуг группы «А», можно заметить, что Андропов и Бобков восстановили не только террористические отряды по типу отрядов Судоплатова, но и лабораторию ядов Майрановского. Впрочем, об этом сообщал англичанам и майор КГБ Лялин, описывая подразделение «В», которое использовало ее достижения.

В августе 1971 года после случайного укола на улице в Новочеркасске долго болел Солженицын, о двух отравлениях (одно — после долгого сидения на стуле в КГБ) с нарывами, воспалениями, длительным повышением температуры рассказывал мне Владимир Войнович (Илья Левин и Рубинштейн, добивавшиеся выезда из СССР). Сам он такими случаями заинтересовался после того, как едва не погиб в результате отравления сотрудниками КГБ с помощью подложенной ему сотрудниками КГБ сигареты.

На одной из конференций «КГБ: вчера, сегодня, завтра» я познакомил его с полковником КГБ Никулиным, и он смог, получив доступ к своему делу, восстановить по архивам КГБ все детали, которые и описал подробно в книге о своем отравлении.

После издания «Жизни и приключений солдата Ивана Чонкина» за границей его, не скрываясь, пригласили для беседы сотрудники КГБ в какой-то номер в гостинице «Метрополь». Этот первый разговор был долгий, но практически ни о чем. Его собеседники сидели так, что Войновичу приходилось, глядя на одного, терять из виду другого. Сигареты он курил свои, как всегда, один и тот же сорт, и они лежали на столе между ним и одним из чекистов. Вскоре его пригласили туда же для второй, неожиданно гораздо более жесткой, беседы. Войновичу прямо и грубо угрожали, обстановка была гораздо более нервной, Володя много курил, не глядя на сигареты. После того как он вышел, Володе стало так плохо, что он смог добраться лишь до приятеля — врача, к счастью, — жившего неподалеку. По заключению врачей, через два-три часа без врачебной помощи этот сравнительно молодой крепыш, много работавший на стройках, скоропостижно бы умер у себя дома или на улице от острой сердечной недостаточности. По мнению и врачей, а теперь уже и бывших сотрудников КГБ, отравлены были сигареты, которые легко ему подменили во время напряженного разговора. Все это стало в Москве широко известно, и добивать Володю не стали — его выпустили «читать лекции» в Германию: широко известные мученики и слишком откровенные убийства КГБ были не нужны.

Убийство болгарского диссидента в Англии с помощью укола зонтиком ампулой с рицином, переданной КГБ болгарам, хорошо известно, тем более что другой болгарский диссидент в Париже был вылечен, а ампула с рицином — извлечена.

Блистательный поэт и переводчик Андрей Кистяковский (переводы Эзры Паунда, Фланнери О’Коннор, изданная за границей «Слепящая тьма» Кестлера и предсмертная работа над «Властелином колец» Толкина — высочайшие образцы русской литературы) после ареста своего друга Сергея Ходоровича занял его место — стал распорядителем Русского общественного фонда помощи политзаключенным и их семьям. Вдова Андрея Кистяковского Марина Шемаханская, неизменный и самоотверженный сотрудник фонда, на Пятой конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» рассказывала:

«Мы жили в коммунальной квартире, когда муж стал распорядителем Фонда помощи политзаключенным, и такая же квартира была этажом ниже. Неожиданно из комнаты, находящейся непосредственно под нашей, был выселен жилец, и она оказалась пустой. Соседи рассказали мне, что произошла странная история — человеку дали новую квартиру, которую он не просил. И вот теперь комната стоит пустая, но кто-то изредка с какими-то приборами туда приходит…

Летом 1983 года Андрею Андреевичу была сделана операция по поводу меланомы в Московском онкологическом центре. Перед выпиской ко мне подошел врач из отделения общей онкологии и сказал, что ему надо со мной поговорить. Мы вышли по его просьбе на улицу, и вот что он мне сказал. По медицинским показаниям Андрею после операции должны были провести несколько курсов химиотерапии. Но в отделение приходили люди из КГБ, разговаривали с врачами, смотрели его медицинскую карту, спрашивали врачей, знают ли они, кого лечат, а затем ушли к начальству, то есть к Трапезникову и к Блохину. Директором центра в то время был Блохин. Поэтому выписывают его без лечения, а химиотерапия необходима, и мне нужно найти возможность ее провести. Помочь в этом он мне не может…

Через три года появились метастазы меланомы и независимо от этого рак желудка. Я не знала, насколько пристально КГБ следит за здоровьем моего мужа, и, прежде чем предпринять какие-то шаги, решила посоветоваться с химиотерапевтом Мусатовым, тем самым, который показался мне похожим на врача. Выслушав меня, Мусатов сказал, что не может сразу дать мне ответ, а должен посоветоваться. Не осмотреть больного, не провести обследование, а посоветоваться… Выйдя из кабинета и немного подумав, я вошла снова и попросила, чтобы он ни с кем не советовался и забыл о моем приходе, потому что боялась снова привлечь внимание КГБ к здоровью мужа…

Когда у меня обнаружили рак и сделали операцию, в больницу, где я лежала, вдруг пришли двое молодых людей и, назвавшись статистиками, сказали, что моя персона им подходит больше всего. Сочтя это комплиментом, я предоставила себя в их распоряжение. Они предложили мне заполнить анкету, в которой были идиотские вопросы типа: ела ли я репу в детстве, что я предпочитала — геркулесовую или гречневую кашу и так далее. Они меня осмотрели, а потом сказали, что хотели бы с приборами проверить мою квартиру. Пришли, посмотрели, хотя я им говорила, что до этого жила в другом месте. Часа два они ходили и что-то делали в моей квартире. Потом ушли. Такая вот история произошла со мной».

Марина Шемаханская чудом выжила с помощью врачей, не служивших в онкоцентре. Выжила, в отличие от мужа, несмотря на облучение, и в КГБ выясняли причины «недоработки» — почему же ее не удалось убить. Впрочем, предпринимались и другие меры. Ее, вероятно, лучшего в СССР знатока и реставратора археологического металла, обвинили в том, что она при реставрации подменила в Оружейной палате Большой Сион Успенского собора (16 кг серебра), и ей около года пришлось прятаться от уголовного дела, возбужденного по этому фантастическому обвинению.

В том же «медицинском» ряду, конечно, скоропостижная смерть в январе 1982 года второго человека в стране — Михаила Суслова. Но это уже другой сюжет — не борьба с оппозицией, а последнее сражение Андропова для достижения верховной власти в стране. К нему мы придем немного ниже.

И все же самой известной и крупной операцией, совершенной, возможно, «Альфой», является взрыв в московском метро 8 января 1977 года. Мое понимание этого преступления отличается как от заявления Андрея Дмитриевича Сахарова, так и, естественно, от официальных объяснений этого самого крупного задания Андропова и Бобкова. Если мое понимание отличается от мнения Сахарова, то лишь потому, что ему не были известны многие, позже обнаружившиеся, материалы, не имея которых, Сахаров был более осторожен в своих выводах и лишь предполагал, что взрыв — преступление, провокация, совершенная КГБ. Что касается официальной версии об армянах-террористах, то она, во-первых, во многом противоречит установленным фактам, во-вторых, излагалась за эти годы в якобы бесспорных, но потом не совпадающих между собой вариантах, и, в-третьих, сама необходимость все засекретить, никого, даже родственников, на суд не допустить и, не дав им ни одного свидания, кроме часового — предсмертного, через три дня обвиняемых расстрелять, не назвав в кратком газетном сообщении даже фамилии двух из трех невинно казненных людей. Все это бесспорные признаки того, что КГБ было что скрывать.

Это чудовищное по тем временам преступление (тогда и в голову не приходило, что можно покрывать ковровой бомбардировкой русский город, взрывать в Москве и не только в ней многоэтажные жилые дома и тому подобные достижения, выросшие как раз из андроповского времени) было свидетельством мощи диссидентских, протестных, национальных, религиозных, неокоммунистических, монархических и множества других движений. Сама природа советской власти была такой, что ей все было враждебно, вплоть до работы на дому сапожника, шьющего знакомым отсутствующие в магазине модные женские сапожки. А уж тайное изучение иврита, объединение инвалидов для защиты своих прав — просто злостная антисоветская деятельность. При этом продолжала, несмотря на все аресты, выходить «Хроника текущих событий», работал почти десяток Хельсинских групп — не только в Москве, но и в Киеве, Ереване, Вильнюсе, Тбилиси, а также Комиссия по злоупотреблениям в психиатрии, «Комитет защиты прав верующих», на весь мир звучал голос Сахарова, и это кроме украинского, еврейского, литовского, армянского, крымско-татарского национальных движений и Общественного фонда помощи политзаключенным. Возможно также, что Политбюро (а это преступление могло быть совершено только по его санкции — Андропов бы не осмелился совершить его только по своей инициативе) рассматривало этот акт как ответ на подписание Хельсинкских соглашений с его гениальной, предложенной Константином Мельником — внуком Боткина и руководителем службы безопасности де Голля — третьей корзиной, предусматривающей соблюдение прав человека. Брежнев был лично крайне заинтересован в Хельсинкских соглашениях: они не только делали нерушимыми послевоенные сталинские завоевания, но и накладывали определенную узду на советских маршалов. Брежнев, приведенный ими к власти, готов был давать армии столько денег, сколько попросят, но не хотел начала третьей мировой войны ни в 1965, ни в 1968 (при вторжении в Чехословакию), ни в 70-е годы, которая лишила бы и его верховной власти. Однако выполнять требования третьей корзины никто в Кремле тоже не хотел.

Мы столько пережили за эти десятилетия, что серия, согласованная в Кремле, как я полагаю, взрывов в Москве в декабре 1976 года кажется уже очень деликатной. Лишь один был в метро — 7 погибших, около 40 раненых, но и он не под землей, а на открытом участке, между Первомайской и Измайловской, что сильно ослабило тяжесть поражения. Две другие бомбы — одна под прочным прилавком гастронома, который самортизировал так, что не пострадал даже продавец, другая — в мощнейшей чугунной литой урне для мусора на Никольской, которая даже не была повреждена.

И тут, поскольку и сама группа «Альфа», и вся задуманная кровавая провокация были сверхсекретными, малоопытные в западной жизни и не имевшие возможности посоветоваться Андропов и Бобков сделали серьезную ошибку, которая предопределила гибель несчастных армян и свела на нет их, казалось бы, такой блестящий замысел. Наиболее развернутыми и заметными общественными движениями в СССР были диссидентское и национальное еврейское, состоящее из двух одинаково влиятельных течений: устремленных на выезд к родственникам на свободу в Израиль и стремящихся к воссозданию традиционного еврейского быта и культуры в рамках и условиях Советского Союза. Последнее, естественно, в те годы было менее мощным, влиятельным, энергичным, чем устремленные к выезду из СССР, но вместе они были очень заметной общественной силой. Еврейский самиздат, в отличие от русского, периодически использовал множительные машины (к примеру, в Кишеневе); 22 июня 1971 года 30 «отказников» из Прибалтики начали голодовку на Центральном телеграфе в Москве; с 1972 года начались отказы от службы в армии, в том числе и потому, что военные тайны, в которые был посвящен солдат, служили основанием для отказа в разрешении на выезд. В 1983 году в соседней с моей камере Калужской тюрьмы ждал суда за отказ от службы сын гроссмейстера по шахматам Виктора Корчного. В Киеве 29 сентября в день расстрела ста тысяч евреев немцами собирались (с активным участием писателя Виктора Некрасова) митинги в Бабьем Яру. В 1969 году — 300-400 человек, в 1970-м — 800 человек, в 1971-м — более тысячи, и так по нарастающей. В Риге на Румбольском кладбище собралось 22 тысячи человек.

В 1974 году (1-5 июля) прошла международная научная сессия семинара Александра Воронеля «Математика и физика в приложении к другим наукам», 21-23 декабря 1976 года — сессия «Еврейская культура в СССР: состояние и перспективы». Нобелевские лауреаты из Европы и США требовали разрешения участвовать в научных семинарах, в визах им отказывали, квартиры, где намечались семинары — блокировали, русских участников обвиняли в хулиганстве, арестовывали.

Понятно, как это досаждало КГБ, и Андропов с Бобковым пожадничали, стремясь получить повод для уничтожения и одного, и другого движения. Для этого личному агенту Андропова Виктору Луи (редкостная мразь, я его пару раз встречал, и он поражал своим цинизмом и мягкой наглостью) было поручено сразу же написать в газете «Лондон ивнинг ньюс», корреспондентом которой он был устроен, что, по рассказам уцелевших свидетелей, в вагоне видели каких-то черноволосых, чуть ли не горбоносых людей, а по сведениям из «информированных источников» (все знали, какие источники были у Луи), к взрывам в Москве были причастны диссиденты. А в Москве к тому же начали вызывать на допросы всех возможных оппозиционеров. И тут Сахаров, который ни в малейшей степени не был антисемитом, а потому ему было все равно, вызывают на допросы заведомо непричастных русских или евреев, а вместе с ним и остальные диссиденты не совсем правильно оценили положение, тем более что в передачу радио «Свобода» о статье Луи кусок о черноволосых людях не попал.

Правозащитные организации провели совместную пресс-конференцию, где говорили о том, что взрыв в московском метро — провокация КГБ с целью уничтожения диссидентского движения. В своем обращении Сахаров писал:

«Я хотел бы надеяться, что уголовные преступления репрессивных органов — это не государственная, санкционированная свыше, новая политика подавления и дискредитации инакомыслящих, создания против них “атмосферы народного гнева”, а пока только преступная авантюра определенных кругов репрессивных органов, не способных к честной борьбе идей и рвущихся к власти и влиянию. Я призываю мировую общественность потребовать гласного расследования причин взрыва в московском метро 8 января с привлечением к участию в следствии иностранных экспертов и юристов…».

Сахаров не знал, что, в отличие от Советского Союза, на Западе обратили как раз большее внимание на намек Луи на то, что взрыв в метро устроен евреями. Репутация Советского Союза как оплота антисемитизма и так была довольно прочной, но тут ряд публицистов вспомнили о 1952 годе и «врачах-убийцах», подготовке еврейских погромов и поголовного выселения евреев. Начались прямые сопоставления «страны победившего социализма» с фашистской Германией. СССР мог оказаться в полной изоляции, и Андропову с Бобковым пришлось срочно исправлять сделанную ошибку. Кстати говоря, ни в одном официальном рассказе о взрыве в метро статья Виктора Луи никогда не упоминается, но тут Андропову приходилось считаться с реакцией как раз на нее, а потому забыть и о московских диссидентах и о евреях. Но последних необходимо было кем-то заменить, срочно найти новых террористов. Несколько месяцев, по-видимому, подыскивали и в конце концов остановились на армянах. Во-первых, потому, что тоже черноволосые и горбоносые, во-вторых, потому что в Европе было хорошо известно, что существуют террористические армянские организации, выслеживающие и убивающие турков — виновников геноцида армян. Наконец, когда был выбран в качестве организатора Степан Затикян, у него было еще два с точки зрения КГБ важных преимущества: судимость за создание партии НОП — партии добивающейся создания независимой Армении (правда, путем плебисцита, Затикян вообще был убежденным противником насилия). Но к тому же он был убежденным антисемитом и это с лихвой было использовано КГБ — мы боремся не с евреями, а с антисемитами.

Дальше в качестве исполнителей, поскольку Затикян никуда не ездил и каждый день работал на ереванском заводе, были выбраны двое армян, знакомых Затикяну, но ни к чему не имевших отношения, в надежде, что на Лубянке их удастся легко сломать (одному — юному художнику Багдасаряну — было всего 20 лет). После этого через 10 месяцев их якобы ловят в поезде Москва-Ереван, а на Курском вокзале обнаруживают взрывное устройство. Здесь, правда, официальные источники путаются: в недавнем фильме «Следствие ведут…» сумку с бомбой обнаруживает милиционер, спугнувший террористов. В более ранних официальных рассказах никто Степаняна и Багдасаряна не пугал, бомбу они сами оставили под скамейкой, и ее случайно обнаружил кто-то из ожидавших поезда пассажиров. Вероятно, можно и дальше сопоставлять фантазии официальных историков, но так как весь ход дела был засекречен, к 1991 году были очевидны только некоторые его странности:

– срочный (через 3 дня после приговора), совершенно небывалый в те годы, расстрел осужденных;

– очень странная, всего в пять строк, единственная информация (в газете «Известия») о суде и расстреле армян, где было сказано, что их трое, но названа только фамилия якобы организатора Затикяна, который как раз бомбы не подкладывал и в Москву не приезжал;

– очень странная реакция на все это ряда видных партийных деятелей (Бобков называет первого секретаря ЦК компартии Армении К.С. Демирчяна, запретившего публикации об этом в газетах на армянском языке) и руководителей КГБ. «Хроника текущих событий» помещает сообщение о возмущении заместителя Андропова Цвигуна, который даже пытается противится тому, что «в Армению понаслали следователей». По словам того же Бобкова, так же вел себя и председатель КГБ Армении Мариус Юзбашян. Он якобы:

«скрывал от руководства КГБ СССР информацию о действиях в республике представителей международной армянской террористической организации — Армянская секретная армия освобождения Армении «АСАЛА», созданной взамен «Дашнакцутюн». Именно этой организации принадлежит разработка взрывов в московском метро…».

Насчет «Дашнакцутюн» — это очередное вранье Бобкова. Обычная в те годы зарубежная социалистическая партия, существующая и поныне, ни в какую армию не превращалась. Любопытно в этом другое — прямой начальник Бобкова генерал Цвигун (не говоря уже об армянском руководстве) в этой борьбе потерпел поражение. Но ни одна из сторон не пострадала.

Однако в 1991 году для тех, кто хотел знать, все стало на свои места. Документальная студия «Айк» при киностудии «Арменфильм» и режиссер Александр Ганджумян, прежде чем снимать фильм «Государственное убийство», обратились к бывшему военному прокурору, а теперь адвокату Артему Сарумову с просьбой ознакомиться с делом о взрыве в московском метро и дать заключение для фильма. В 1991 году Бобкова из КГБ убрали, и Сарумову это удалось. Он и до сих пор единственный независимый юрист, который видел дело о взрыве. Больших открытий Сарумов не сделал, поскольку знакомился не с оперативным, а с судебным делом, то есть документами прикрытия, но выяснил, что признал свою вину из трех мнимых террористов один двадцатилетний Багдасарян, что все приговоренные, когда получили перед смертью свидание с родными, были поражены тем, что они еще живы, то есть арестованных следователи шантажировали тем, что их родные то ли уже расстреляны, то ли находятся в соседних камерах. Степанян в коридоре слышал голос жены — так от них добивались признаний. Сарумов — сам опытный прокурор к тому же знал, что обычно после приговора о высшей мере наказания на рассмотрение апелляций Верховным Судом и обязательной по закону просьбы о помиловании в Верховный Совет СССР уходит не меньше полугода. Здесь все было подписано за три дня, два из которых были субботой и воскресеньем. За это время даже доставить бумаги по инстанциям в Советском Союзе было невозможно.

Но самое бесспорное и многое объяснившее свидетельство совершенно неожиданно для себя обнаружили кинематографисты. Встретившись с Завеном — братом единственного признавшего свою вину Багдасаряна, они внезапно узнали, что в день взрыва в московском метро Багдасарян был на свадьбе своего брата, в армянском селе, где по традиции были все односельчане и двести человек (многих из них киношники опросили) были бесспорными свидетелями его невиновности. Тогда стало ясно, почему в публикации «Известий» не было фамилий других мнимых участников теракта и почему при всей партийной дисциплине Демирчян не мог разрешить публикаций в Армении статей о так грубо сфабрикованном Бобковым и Андроповым деле после заказанного ими же кровавого преступления. На убийство поодиночке Паруйра Севака и Минаса Аветисяна он (как и председатель КГБ Юзбашян) был согласен, но вот убивать после публикации имен мнимых террористов целую деревню свидетелей — это уж было слишком в те времена (впрочем, время, когда это стало возможным, наступило только в России).

В 1993 году на конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра» адвокат Сарумов сделал доклад о взрыве в московском метро. Наталья Геворкян по его материалам написала статью в «Московских новостях». Взволнованный Бобков, который был вторым человеком при Гусинском (или Гусинский — вторым у Бобкова в корпорации «Мост», где, как выяснилось в лондонском суде, работало 800 сотрудников КГБ), тут же на НТВ (принадлежавшем Гусинскому) показал фильм с их версией взрыва в метро, где меня назвал пособником террористов. Я позвонил на НТВ, попросил дать мне кассету и сказал, что подам в суд. Отказать в кассете в 1993 году мне не могли, пообещали найти через пару дней, но вместо этого повторили фильм. В повторе упоминания обо мне уже не было. Филипп Денисович Бобков суда в те годы не то, что боялся, но все же опасался. Впрочем, судить о причастности группы «Альфа» к взрыву в московском метро можно лишь по чудовищному количеству лжи, нагроможденной КГБ, чтобы скрыть подлинные обстоятельства совершенного преступления и, главное, по тому, что «Альфа» именно для таких дел и была создана.

В отличие от «Вымпела», который занимался убийствами и террором заграницей, а потому его герои изредка что-то поучительное рассказывают, или снимают фильмы о себе для TV и интернета, герои «Альфы» о своих подвигах внутри страны предпочитают помалкивать. В юбилейной статье к сорокалетию группы «Альфа» (Независимое военное обозрение, №25, 2014 г.) Игорь Атаманенко признается:

— Впервые «Альфа» заявила о себе как подразделение антитеррора в Тбилиси в 1983 году.

В другом месте пишет о 13 задержанных шпионах в 1985-92 годах. А ведь для задержания шпионов в СССР были совсем другие специальные структуры, а для «Альфы» это были разовые единичные задания. И Пеньковским, сожженным живым в крематории, (до «Альфы») и Олегом Гордиевским во время ее доблестной, но на другом фронте, работы занимались специализированные подразделения КГБ, а не «Альфа». Вымпеловцы в одном из фильмов откровенно посмеиваются — нас учили быть террористами, а теперь назвали «группой антитеррора». Альфовцы мрачно молчат, чему и для чего их учили. Впрочем, Атаманенко, переходя от «разовых» поручений к постоянной работе «Альфы», хоть и пытается не упоминать об уголовщине и терроре, все же проговаривается, пишет о:

– сборе и анализе информации, вербовке агентуры среди местных жителей.

– Вообще надо сказать — продолжает Атаманенко, – «альфовцы» – беспримерные трудяги. Приходили в подразделение романтиками, а становились трудоголиками.

Но и политическим сыском в стране, если он приводил к лагерям или психушкам, тоже занимались совсем другие, менее тренированные подразделения, КГБ.

Сыск и вербовка агентуры «Альфой» имели совсем другую цель и другой итог. Между тем к началу афганской войны, куда были посланы (на первые год-два) диверсанты из всех имевшихся в СССР подразделений в том числе и из «Альфы», и об этом есть опубликованные цифры, получается, что в «Альфе» уже было не менее нескольких сот человек. Во многих регионах СССР были созданы свои группы «А» численностью по сорок пять человек, «Альфа» разрасталась по всей стране. Поскольку в Афганистане они были наравне с «Вымпелом», можно предположить, что и обучение у них было сходное. Скажем, герои «Вымпела», а также его предшественники из 13 отдела «В» и 8 отдела Управления «С» трижды публично описывали и даже показывали видеосъемки своих «выпускных экзаменов». Одно из описаний цитирую по статье Руслана Горевого и Чарли Ширера «Киллеры в СССР» в газете «Наша версия» (10 марта 2010 г.):

«Известно, пожалуй, только об одной из операций, получившей кодовое название «Тоннель». Провели её в 1984 году. Ученикам-студентам доверили подготовку и проведение убийств 10 подозреваемых в шпионаже в пользу США и Израиля граждан Польши, СССР и Чехословакии.

Такого массового количества убийств уличённых (до этого идет речь о подозреваемых — С.Г.) в шпионаже вне судебного протокола в Советском Союзе не было с конца 40-х годов. Обычно подозреваемых либо сразу арестовывали, судили и отправляли в советские тюрьмы, либо обменивали на пойманных советских агентов, либо – если у тех была дипломатическая неприкосновенность – выдворяли за рубеж. Но в рамках «Тоннеля» решено было провести несколько показательных «ликвидаций», чтобы закрепить полученные агентами знания на практике.

Отобрали 12 потенциальных жертв, уличённых в шпионаже в пользу США и Израиля. Их велели ликвидировать «студентам». В итоге 10 человек были убиты, а двоим, действовавшим в СССР, удалось скрыться (впоследствии их арестовали, судили и расстреляли). При выполнении операции один спецагент погиб – разбился, упав с крыши девятиэтажного дома».

В одном из фильмов, снятых «экзаменаторами» о процессе сдачи экзамена в «Вымпеле» ночью с помощью специальной видеотехники, показано преследование ничего не подозревающего человека, который через считанные минуты должен быть убит.

Первое упоминание, по-видимому, о подобном выпускном экзамене мы встречаем еще относящимся к январю 1966 года, то есть к предшественникам и «Вымпела» и «Альфы», но с тем же курсом обучения. Писатель, скрывавшийся под фамилией Геннадий Русский, уже упоминавшийся нами в связи с откровениями Синявского, свое первое приложение к «Псевдовельский. Псевдочеловек, или мозг в банке», завершает характерным рассказом. Приведем его, чтобы было яснее какими на деле были эти «подозреваемые и уличенные в шпионаже»:

«Вскоре после ареста Алеши Добровольского (январь 1966 г. – С.Г.) произошло жуткое событие: был убит Марк Доброхотов.

Это был несчастнейший, безобиднейший человек, который никогда никому не мешал, да и не мог помешать. Целыми днями он сидел в своей комнатке в деревянном домике возле метро «Новослободская», в последние годы выходя разве что в церковь. Существовал Марк на крохотную пенсию по инвалидности (он состоял на психиатрическом учете) и на крохи, перепадавшие ему от букинистических операций.

Ныне это кажется удивительным, но в то время все книги религиозного содержания в Москве проходили через Марка… В букинистических магазинах этого рода литературу не принимали, спрос на нее вообще был невелик, и книжные барыги несли духовную литературу к Марку. Стоило это тогда невероятно дешево. Книги оставлялись у Марка «на комиссию», пока их не купит кто-нибудь из религиозно настроенных людей.

В то удивительное время — начало 60-х в огромном мегаполисе все молодые христиане знали друг друга. Их было еще немного, молодых воцерковленных людей (это в следующем десятилетии неофиты густо пойдут в храмы). Все, конечно, знали Марка, многие бывали у него по книжным делам. Знали Марка и молодые священники о. Глеб Якунин и о. Александр Мень, и люди постарше — о. Дмитрий Дудко и самиздатский церковный писатель Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин. И Алеша Добровольский, тоже собиравший религиозную литературу. Знали, конечно, всех этих людей в «компетентных органах» и держали под наблюдением. Знали там и Марка и однажды устроили у него превентивный обыск. Марк сказал шмональщикам: «А я вас давно жду. Только у меня для вас ничего нет», – и показал им одну из книг: «Видите, что написано: «Проверено духовной цензурой», это значит, что политики здесь быть не может». Но для тех, похоже, духовная литература тоже считалась недозволенной. Правда, книг у Марка они не взяли и последствий обыск не имел, кроме тех, что теперь он был у них на примете…

Марк был интеллигентным молодым человеком, сыном профессора. Старомодным был его облик, он и одевался старомодно в какое-то нафталинное пальто с бархатным отворотом, и книги только старые, и в церковь ходил — во всем был человеком из прошлого. Был он глубинно больным человеком… Страх смерти мучил его. Он находил припадками, от него не было спасения, единственное место было — вскочить на шкаф и затаиться в углу под потолком — там страх проходил.

Но это было с ним в юности. Когда я с ним познакомился, он вел жизнь внешне спокойную и уравновешенную. Христианство благотворно сказалось на нем…

… Как раз в это время ломали их деревянный домишко и жильцам давали квартиры. Марку как инвалиду первой группы дали однокомнатную квартиру на окраине, свою квартиру — предел мечтаний советского человека… Библиотека его заняла всю жилую комнату. Это была отборная, качественная библиотека. Коньком Марка была патристика, он собрал всех отцов церкви и смежные работы. Показал мне несколько книжечек «тамиздата» – издательства «Посев» (среди них «Философская нищета марксизма» Вышеславцева), похвалился: «Вот что я читаю!». Примерно с теми же словами показывал мне эти же книжечки Алеша Добровольский. «Это тебе Алеша дал?» Марк улыбнулся…

А через какое-то время, той же черной, холодной зимой, стало известно, что Марка убили.

Сообщили люди, с ним незнакомые, до которых дошел слух об убийстве некоего человека, близкого к церковным кругам, то ли Добролюбова, то ли Доброхотова…

… Ушел поздно вечером, часов в одинадцать. Анатолий Эммануилович (Краснов-Левитин — С.Г.) жил на окраине, где сносили старые деревянные дома и строили новые «хрущобы». Утром прохожие, проходя мимо такого дома без окон, без дверей, обреченного на слом, услышали стон. Там обнаружили Марка раздетым, в одном нижнем белье, умирающим. В больнице, не приходя в сознание, он скончался.

Преднамеренное было убийство или, как называют, «немотивированное преступление»? И в том и в другом случае это не походило на обычную уголовщину. Грабителям нечего было взять у прфессионального бедняка. Звери-хулиганы, если бы даже поднялась рука на несчастного, вряд ли польстились бы на ветхие шмотки. Нет, его кто-то другой убивал. Убивал с особенной подлостью, не добивая, бросив оглушенного пьяного человека околевать на морозе. Кто мог это сделать? Зачем?».

Ведь, как пишет тот же Атаманенко, у «альфовца» не должно быть «тормозящих эмоций и чувств», «среди бойцов «Альфы» не должно быть людей не то что не выполняющих приказы, но даже склонных задумываться над их целесообразностью».

Если считать, что в «Альфе» и впрямь было несколько сот человек «выдержавших экзамен», то именно столько было убито без суда и следствия, только как результат обучения, но ведь потом было еще 17 лет (до 1991 года) плодотворной работы, они же получали за что-то свою немаленькую зарплату. Чтобы понять масштабы террора, царившего в Советском Союзе в годы существования «Альфы» 1974-1991 (о других годах мы сейчас не пишем) нужно вспомнить, что многие десятки тысяч людей по политическим причинам, но при этом по политическим и уголовным статьям, находились в лагерях и, что в 89-90 году только здоровых людей, но до этого уже побывавших в психушках, было снято с психиатрического учета более 1 500 000.

Да и вообще мы смогли сегодня вспомнить всего нескольких убитых, в основном в Москве и, главное, хорошо известных людей. А чем они 15 лет занимались в других городах, в том числе тех, где у «Альфы» были свои подразделения? А сколько (тысяч) было людей малоизвестных, убитых доблестными альфовцами. Андрей Сахаров в своих «Воспоминаниях» описывает двух, виноватых лишь в том, что пришли к нему за помощью:

«5 ноября 1975 года, в самые острые дни, когда решался вопрос о поездке в Осло, ко мне пришел посетитель, назвавшийся Евгением Бруновым. Это был крупный молодой мужчина с почти детским выражением лица. В прошлом он учился и работал юрисконсультом в Ленинграде; у него начались конфликты с властями (все эти и дальнейшие конкретные сведения — со слов Брунова или его матери), кажется они были связаны с его религиозными убеждениями, и он с матерью и тетей решили уехать из Ленинграда; они поселились в Клину (недалеко от Москвы), где конфликты продолжались и усиливались. Его несколько раз насильно помещали в психиатрическую больницу, избивали в темных закоулках (потом его мать рассказала, что однажды на ходу его сбросили с поезда и он сломал ногу). Он просил меня познакомить его с иностранными корреспондентами — он хотел, чтобы они написали о его страданиях и чинимых с ним беззакониях, — у него много интересных для них записей (потом его мать рассказала, что во время беседы в КГБ он якобы сделал компрометирующую КГБ запись на магнитофоне и намекнул гебистам, что они «в его руках»). Я отказался устраивать ему встречи с иностранными корреспондентами. Я этого вообще никогда, за исключением абсолютно ясных и необходимых случаев, не делаю, а в данном случае у меня были очень серьезные сомнения. Я поехал на дачу (где все еще жила Руфь Григорьевна (мать Елены Георгиевны Боннер — С.Г.) с детьми). Брунов вызвался проводить меня, помогал нести сумку с продуктами. В метро он продолжал уговаривать меня познакомить его с инкорами, в голосе его появились умоляющие интонации. Разговаривая с ним, я проехал нужную мне станцию «Белорусская» и собирался выйти на следующей остановке. Еще до этого я заметил, что к нашему разговору прислушиваются стоящие рядом мужчины средних лет, явные гебисты (их было, кажется, четверо). Один из них обратился ко мне:

«Отец, что ты с ним разговариваешь? Это же — конченый человек». Я ответил: «Не вмешивайтесь в разговор — мы сами разберемся». Выйдя из вагона, я оглянулся и через стеклянную дверь увидел огромные, слегка навыкате, голубые и наивные, почти детские глаза Брунова, с тоской и ужасом смотревшие мне вслед.

Через месяц, в первых числах декабря, к нам в дом пришла женщина, сказавшая, что она мать Евгения Брунова и что ее сын погиб в тот же день, когда он был у меня, — его сбросили с электрички. В ее рассказе были некоторые неправдоподобные моменты и несообразности, но я приведу его полностью:

«Я знала, что Женя пошел к вам, и ждала его всю ночь, ходила встречать к поезду. Но он не приехал. Я услышала разговор двух мужчин, которые шли с поезда. Один из них говорил: “Зачем они позвали его в тамбур? Он ведь никому не мешал, спокойно сидел. А потом раздался страшный крик. Я бросился в тамбур, но мне преградили дорогу — там тебе нечего делать”. Я не поняла, что это речь о моем сыне, но запомнила разговор. Утром в почтовом ящике я нашла записку на клочке бумаги, без подписи: “Зайдите в линейное отделение милиции, узнаете о своем сыне”. Но там ничего не знали. Лишь в середине дня мне сообщили, что труп моего сына нашли около железнодорожных путей, тело его мне не показали. 11 ноября нам выдали гроб для похорон, лицо сына забинтовано и залито гипсом, так что лба, носа, глаз, щек не было видно, и запретили разбинтовывать. Но мой брат видел в морге, только его пустили, что у Жени выколоты или выдавлены глаза.»

Она отказалась сообщить адрес или имя брата, сказала, что она с ним в смертельной ссоре, он сотрудник МВД и ни с кем из нас не станет разговаривать. Т. М. Литвинова поехала проводить мать Брунова, была у них в доме. Страшная бедность — в доме ни корочки хлеба, ничего вообще нет. Татьяне Максимовне показали уголок в чулане, где Женя и его мать слушали иностранное радио, — они очень боялись, как бы их не застали за этим занятием. Над кроватью Жени — икона, портреты Сахарова, Солженицына и Хайле Селассие. В милиции матери Брунова передали сильно смятую фотографию, найденную у него в кармане. На ней — сцена проводов Люси на Белорусском вокзале 16 августа при отъезде в Италию, хорошо видно нас обоих. Эта карточка стояла у нас за стеклом, еще несколько отпечатков лежало на секретере. Брунов, кажется, просил эту фотокарточку у меня на память, я, насколько помню, ему отказал, но задним числом уже не уверен. В январе я обратился с заявлением в следственный отдел милиции города Клин, где написал, что я последний, кто видел Брунова, прошу привлечь меня к следствию о его гибели и прошу сообщить мне о результатах следствия. Через месяц я получил ответ, что, поскольку несчастный случай с Е. В. Бруновым произошел на железной дороге, мне следует обращаться в линейное отделение МВД Октябрьской железной дороги. А там со мной отказались разговаривать.

Что же произошло с Евгением Бруновым? Несчастный случай с душевнобольным (имеющим также душевнобольную мать), под влиянием мании преследования вышедшим на промежуточной станции и попавшим под поезд? Или это самоубийство на той же почве? Или же это убийство уголовниками-хулиганами? Или это убийство, совершенное агентами КГБ, которым надоело возиться со своим подопечным (в пользу этой версии говорит то, что они, якобы, уже раз сбрасывали его с поезда; эта, 4-я версия может сочетаться с последней, 5-й версией)? Или же это убийство, имеющее непосредственное отношение ко мне, с целью «испортить мне жизнь», показать, что моя общественная деятельность приводит к трагическим последствиям? В пользу этой, последней версии говорит момент события — сразу после присуждения Нобелевской премии, разговор в вагоне метро с гебистом и, наконец, повторение — в несколько ином варианте — исчезновения или гибели пришедшего ко мне «с улицы» человека.

Хотя другой эпизод произошел много поздней, я расскажу его здесь. Весной 1977 года ко мне на улицу Чкалова пришел ранее мне неизвестный посетитель. Дело его было очень обычным. Он работал водителем на какой-то автобазе в Свердловске. У него, по его словам, возник конфликт с администрацией базы — первоначально из-за того, что он отказался ремонтировать в служебное время машину директора, потом выступил на собрании, указав на какие-то другие, тоже очень обычные нарушения. В результате его сняли с машины и перевели на менее выгодную работу. Он уволился и приехал в Москву добиваться своих прав в ВЦСПС, еще где-то — все безрезультатно. Он спрашивал совета, продолжать ли ему борьбу, может быть обратиться к инкорам или в прокуратуру или же махнуть на все рукой и уехать в Харьков, где живет его мать и он рассчитывает легко поступить на работу. При разговоре присутствовала Люся. Конечно, мы посоветовали ему не посвящать свою жизнь бесполезной борьбе и прямо ехать в Харьков. Он ушел. А через несколько часов пришла женщина, назвавшаяся его матерью. Она, оказывается, ждала все это время сына на Курском вокзале (10 минут хода от нас) — он сказал ей, что пошел к нам, и на всякий случай оставил ей наш адрес. Сын не пришел к ней, и она не знает, где и как его искать. Мы объяснили ей, куда надо звонить. На другой день она пришла еще раз в совершенном отчаянии. Мы снабдили ее деньгами — у нее их не было, и сами пытались обзванивать отделения милиции и морги — все безрезультатно. Через несколько дней к нам на дачу позвонила женщина. Она сказала, что это говорит Яковлева. Она нашла своего сына в морге в Балашихе — ей сказали, что он был сбит машиной и привезен туда. Ей выдали гроб с телом сына, и сегодня она увозит его, чтобы похоронить в Харькове.

Мы с Люсей решили проверить некоторые пункты этого рассказа. Я спросил в нашем отделении милиции, были ли в соответствующий день у них какие-либо несчастные случаи. Они сказали, что ничего не было. Они сказали также, что все трупы жертв несчастных случаев на улице Чкалова попадают в другой морг, а в Балашиху привозят только трупы жертв катастроф на железной дороге и из Подмосковья. Мы опросили также чистильщиков сапог и газетчиц на пути от дома до Курского вокзала. Никто ничего не видел. Через несколько дней мы поехали на академической машине в Балашиху; дав «на чай» работавшей там уборщице, узнали, когда будет патологоанатом, и позвонили ему по телефону. Однако он сказал нам, что Яковлева в морге не было и вообще не было ничего похожего. Через полгода кружным путем мне передали записку, в которой было написано, что на самом деле труп Яковлева был в Балашихе, но патологоанатом был вынужден обмануть нас. Через несколько дней мне позвонила какая-то женщина, сказала, что она из морга Балашихи и ее фамилия Иванова, и повторила то, что было написано в записке.

Мать Брунова была у нас в доме еще раз через год или два после гибели сына. Мать Яковлева больше о себе никогда не давала знать. Адреса ее в Харькове я не знаю.

Что можно сказать об этом деле? Возможно, Яковлев действительно был схвачен гебистами при выходе из нашей квартиры, убит (или случайно погиб от побоев или при попытке оказать сопротивление), доставлен в отдаленный морг, первоначально ГБ хотело скрыть этот инцидент, но затем изменило свое решение. Но также вполне возможно, что все это — инсценировка, что Яковлев не убит и приходившая женщина — не его мать, и что цель этой инсценировки — создать для меня трудный психологический климат».

Даже Сахаров боится поверить в реальность того мира, в котором он жил, в котором мы живем.

В 1988 году был убит еще один человек, даже имени которого я не знаю, хотя он работал для журнала «Гласность». Повторю вкратце рассказ о нем. Более подробно я написал об этом в книге «Гласность и свобода». Это был печатник журнала, ставший жертвой самого крупного из известных «активных мероприятий» КГБ СССР. Журнал «Гласность» – первый «перестроечный», но независимый журнал, издаваемый освободившимися из тюрем и ссылок политзаключенными, очень мешал Горбачеву и его команде. Там впервые появилась статья о КГБ, в каждом номере — работы Григория Померанца, Восленского, Геллера, а, главное, – масса нигде, кроме нас, не публикуемых материалов со всей страны. Очередь к нам выстраивалась с ночи. К тому же журнал полностью переиздавался по-английскм в США, во Франции — по-французски и как вкладка в «Русскую мысль» по-русски, да еще на десятке других языков — частично. До этого нас ругали в печати и уговаривали, но осенью 1987 года в одном номере сошлись докладные председателя комитета по делам религий Плеханова о доносах, которые он получал от двух будущих патриархов — Пимена и Алексия II, со статьей Василия Селюнина о том, что рекламируемая повсюду «перестройка с ускорением» ни к чему, кроме катастрофы, СССР привести не может и статья эта сорвала рекламную поездку премьера Николая Рыжкова по Скандинавии. В ЦК, как мне рассказывали, было решено, что «Григорьянцу надо объяснить, чтобы он вел себя потише». За полгода КГБ, выполняя указание, проделал небывалую в таких случаях работу. В американском журнале «Нэйшн» с помощью резидента КГБ — корреспондента «Литературной газеты» Ионы Андронова была несколькими известными, но наивными людьми состряпана статья о том, что «Гланость», конечно, замечательное издание, жаль, что ЦРУ проявляет к нему сочувственное внимание. Из этого по всему миру в просоветской печати с ссылкой на «Нэйшн», но в датской «Политикен» до выхода журнала, уже появились статьи о связи ЦРУ и «Гласности». Тоже было, конечно, и в СССР. Самая большая статья появилась в вызывающей доверие у либералов «Литературной газете» того же Андронова уже сильно усугубляющего эти связи.

В Норвегии была разорена профессорская газета «Моргенбладет», корреспондентом которой я был (она перепечатала и статью Селюнина), и на мои гонорары существовала «Гласность». В Москве, Нью-Йорке и Копенгагене появились газеты и журналы «Гласность» издаваемые КГБ. И тогда 9 мая (в день Победы) была дотла разгромлена редакция «Гласности» в Кратово, мы, четверо ночевавшие там, арестованы за хулиганство, а печатник «Гласности» якобы пошел купаться в пруд (температура воды была 9 градусов) и утонул. Его помощника решили пожалеть, сказав ему:

– Пошел вон, пока цел.

Печатными делами ведал вернувшийся из ссылки Андрей Шилков, только он знал печатника и где он работал (был допущен к ксероксу). Мы не могли даже говорить об его убийстве, потому что его вдова была так запугана КГБ, что тотчас бы, чтобы спастись, начала бы нас опровергать. Андрей мне так и не сказал, как его звали. Только все «ксеропаты» в Москве тотчас же узнали, что зарабатывать тайком, перепечатывая стихи Мандельштама и Ахматовой и даже книги Солженицына — можно, а «Гласность» – смертельно опасно. И Андрей четыре месяца не мог найти в Москве желающего, до тех пор, пока в КГБ (из до сих пор не известных мне соображений) не было принято другое решение.

Что еще сказать о терроре в отношении советских граждан. В официальном фильме «Группа Альфа. Люди специального назначения» сотрудники рассказывают, что до 1987 года у них не было потерь. А Горбачев начал их посылать «не по профилю» во все горячие точки — в Карабах, Душанбе, Азейрбаджан, Литву и оттуда привозили трупы. Действительно, ни один русский писатель не убил сотрудника «Альфы» (да еще в 70 лет, один против шести). А с этими азиатами все оказалось труднее.

Есть и второй фильм «Приговоренные. Капкан для группы Альфа». Это об убийстве в Вильнюсе в январе 1991 года 13 безоружных людей героями из группы «Альфа». Но из фильма оказывается, что именно убийцы были жертвами, а не те, кто погиб. Литовская полиция установила имена убийц-альфовцев и безуспешно пыталась добиться выдачи. Добавлю, что и в Москве шли миллионные митинги с требованием ареста и суда над убийцами. И «легендарное» подразделение вдруг, впервые за 17 лет, почувствовало, что может полностью оказаться за решеткой. А Горбачев отказался сказать, что распоряжение шло от него, по их версии через Язова. Впрочем, и не назвал (не говоря уже о суде) исполнителей и заказчиков.

А потому в августе 1991 года они отказались штурмовать Белый дом. Не из гуманизма, а из осторожности — а вдруг опять они будут названы всего лишь убийцами. А может быть и похуже — уберут как ненужных свидетелей. Так в 1994 году их наследники в УРПО КГБ России отказались убивать Березовского (знаменитая пресс-конференция с участием Литвиненко), понимая, что после этого и их уберут, как спустя год убили всех «ликвидаторов» генерала Рохлина.

5. Манипулирование общественными движениями

Но для истории России более важным, чем восстановленные гигантские масштабы КГБ (около миллиона человек), чем скрытый, но от этого не менее отвратительный террор, психиатрические преследования полутора миллионов человек, то есть более важными, чем новации внесенные в работу КГБ Андроповым после сравнительно либеральных хрущевских лет, было как раз продолжение основного направления работы КГБ при Шелепине-Семичастном — манипулирования общественными движениями.

Цели у Андропова в годы его руководства КГБ были прямо противоположны «плану Шелепина», хотя методы сохранялись во многом те же, но с резко возросшей уголовной составляющей. Впрочем, самые катастрофические последствия их использования Россия испытала уже при наследниках Андропова от Чебрикова до Путина, но, бесспорно, используя уже приобретенный опыт и, как и Шелепин, преследуя свои лично-корпоративные, губительные для России цели.

Большая игра Андропова с общественными движениями, в которую лишь как составная часть входил тайный террор, сперва сводилась к исправлению «ошибки» (с точки зрения Брежнева, а, главное, Епишева и маршалов) Шелепина и подавлению диссидентского, да, впрочем, любого общественного движения, возникшего и усиливавшегося как раз в годы прихода Андропова в КГБ. Я не случайно назвал «Дело Синявского и Даниэля», первые две демонстрации на Пушкинской площади, несколько других осторожных движений КГБ в рамках «плана Шелепина» ошибкой советских спецслужб, хотя бы в глазах сталинистов, наиболее влиятельными из которых были военные из Политуправления Советской армии во главе с Епишевым. Это был враждебный им, в корне неправильный курс. Ошибка состояла в том, что и Хрущев и Шелепин, бесспорно, желая сохранить основные опоры советской власти, в значительной степени недооценивали отвращение к ней и глухую злобу накопившиеся за предыдущие десятилетия ее существования у русского и других советских народов. Достаточно было дать хоть малейшее послабление, соединенное с легкой провокацией даже слегка демократических выступлений, чтобы всего за три года диссидентское движение охватило всю страну, не говоря уже о народном, плохо сформулированном, но откровенно протестном.

С диссидентским движением Андропову удалось справиться лишь к концу своего пребывания в КГБ, с протестным — его наследникам не удается справиться до сих пор. Конечно, как и рассчитывал Шелепин, существенная часть возникших общественных движений была неокоммунистической. Чтобы не перечислять их вторично, отметим лишь, что несмотря на то, что и европейские левые, о которых уже что-то было сказано, и практически все оппозиционные, иногда тайные, но искренне преданные делу коммунизма, идеалам Ленина и Октябрьской революции в России советские организации при всей своей близости ни разу не установили связи между собой, хотя судя по «Делу Синявского и Даниэля» (тоже искренних сторонников революционной романтики) именно это, конечно, как управляемый процесс и планировалось «планом Шелепина». Имя Синявского, впрочем, изредка звучало в дни Парижского восстания, но, как мы знаем, в Кремле к этому времени все переменилось. Даниэль сорвал планы Агаянца, а Синявский вовремя в Париж не попал (а ведь его так хотели освободить в 1967 году).

Но зато Андропову довольно неожиданно (в советской истории и истории ВЧК-НКВД-КГБ такого еще не было) пришлось столкнуться с все крепнущими международными связями отдельных, но сразу становившихся заметными, советских людей и даже нескольких общественных организаций, опиравшихся на тексты подписанных Советским Союзом актов ООН о демократических и гражданских правах. Стало это результатом перемен (и агрессивных политических акций) происходивших в последние годы правления Хрущева.

Больше десяти лет (после 1947 года, когда в Восточной Европе все выяснилось, вновь жестко опущенного железного занавеса) Советский Союз был для западного общественного мнения не вызывавшей никакого интереса черной дырой, где большинство мужчин (по рассказам редких нормальных людей, побывавших почему-то в Москве — 47 туристов в год) ходят в шароварах и тюбетейках, партийные чиновники — в вышитых украинских рубахах, а едят — в Москве крупы и колбаса еще были в продаже — что-то столь непотребное, что лучше еду привозить с собой. Понятно, что этот странный и дикий мир никого, кроме коммунистов поверивших советскому вранью, не интересовал, но мир был велик, а мало-мальски влиятельные коммунистические партии сами издававшие для своих членов газеты с рассказами о советском рае, были только во Франции и Италии. Корреспонденту «Вашингтон пост», получившему назначение, как в ссылку, в полицейскую Москву, напечатать хоть раз в месяц статью о чем-нибудь на пятидесятой странице было подарком редакции.

Некоторый интерес к СССР вызвал доклад Хрущева на ХХ съезде, полностью перепечатанный «Нью-Йорк Таймс», но не прибавивший ни симпатии, ни интереса к советской жизни. Положение изменилось после удачных испытаний водородных бомб в Советском Союзе, в том числе чудовищной, разработанной Сахаровым, водородной на Новой Земле, но волна радиации обошла весь земной шар. Да к тому же запуск первого спутника земли, полет первого космонавта и, главное, установка советских ракет на Кубе. Американцы и после разрешения Карибского кризиса продолжали строить бомбоубежища, европейцы были более прагматичны и этого не делали, но интерес к Советскому Союзу возрос безмерно.

Одновременно у людей на Западе появилась и хоть какая-то возможность удовлетворить свое любопытство. Более подробный рассказ о растущей открытости Советского Союза есть в главах о Хрущеве, но что-то вкратце можно и повторить. В Европу и США стали приезжать с гастролями советские музыканты и театры, на кинофестивалях появились и даже получали призы советские фильмы. В самом Советском Союзе были организованы конкурс имени Чайковского и Московский кинофестиваль. Первые советские туристы появились в европейских городах и в советские города можно было приехать без обязательного экскурсовода-надсмотрщика.

В конце 1962 года был опубликован «Один день Ивнана Денисовича» и этот довольно благополучный лагерный рассказ как не странно тоже увеличил число людей на Западе благожелательно относящихся к советской стране, поскольку появилась почти уверенность в том, что все у нас меняется к лучшему, если печатаются такие книги. К тому же КГБ неуклонно плодил просоветские организации на Западе (типа Ассоциаций европейских писателей), стремившихся укрепить связи с уже существующими (научными, религиозными) и посылать на Запад и принимать у себя стажеров в университетах. В результате все большее число советских людей оказывалось лично знакомыми с до этого «очень опасными» иностранцами. Некоторые писатели сами начали приезжать в Советский Союз (Джон Стейнбек, Генрих Бёлль, эмигранты Давид Бурлюк и Роман Якобсон) и это кроме коммунистов. Да еще и сотни газет и журналов со всего мира теперь прислали своих корреспондентов в такую интересную теперь Москву.

Все это вполне соответствовало идее «мирного соревнования» Никиты Хрущева и гораздо более агрессивному «плану Шелепина», но никак не укладывалось в планы «подмораживания» и неосталинизма и самого Брежнева и стоявших за ним маршалов. А тут сравнительно небольшое число защитников Синявского и Даниэля внезапно возросло почти в сто раз, «подписантов» требовавших в своих письмах открытого и честного суда (если не немедленного освобождения) Галанскова, Гинзбурга, Лашковой и Добровольского было более полутора тысяч. К тому же — не все конечно, но группами — они были знакомы между собой — писатели, журналисты, научные работники. Эта неожиданная «подписантская компания» и стала началом организованного, массового диссидентского движения.

Новые аресты производимые уже из все более сплоченных оппозиционных групп привели сперва к получению ими все новой и новой информации о политзаключенных самых разных отбывающих сроки в советских лагерях и тюрьмах. В кругу молодежи, сформировавшеися около Петра Якира вскоре возникло естественное желание как-то обобщать, собирать поступавшую информацию и поэт Наталья Горбаневская с помощью Павла Литвинова и пары друзей собрала новый тип издания и стала первым редактором информационного бюллетеня – «Хроники текущих событий». Это был конец 1968 и выпуск хроники сразу же был приурочен к 20-й годовщине принятия Декларации прав человека ООН. Это было демонстративным соединением двух дотоле неизвестных сил в Советском Союзе: систематической независимой информации о нарушении прав человека в стране и если не опоре, то связи демократических движений в Советском Союзе с международным общественным мнением (и это при уже упоминавшемся многократно возросшем интересе в мире к коммунистическому гетто). Андропов попав в КГБ встретился с еще никогда не решавшимися до него проблемами, но решать их начал в том числе и методами Шелепина, с влиянием которого ему надлежало бороться, то есть не только привычными силовыми методами, о которых мы писали, но и достаточно изощренными, как он докладывал в ЦК – «агентурными», не отказываясь, конечно, от тюрем и лагерей и уже упоминавшихся убийств и «психушек».

Особое значение имела борьба с появившимся и все более крепнущим демократическим и диссидентским движением. В первую очередь именно эта сторона деятельности КГБ была центральной задачей поскольку все эти зачатки демократического общества — первые с 20-х годов политические митинги, общественные протесты, конечно, самиздатская подпольная, но бесспорно свободная печать (и даже периодика) — все было наследием хрущевского правления и надежд («плана») Шелепина на «розовую» объединенную Европу, а именно с ними и надлежало в первую очередь бороться специально направленному на Лубянку Андропову.

Конечно, этот самый «либеральный» секретарь ЦК, которому посылал свои труды о Сталине Рой Медведев, адресовал просьбы о помощи Солженицын справиться с этой заразой мог лучше, чем кто-либо другой. О Солженицыне и его изолированной от демократического движения, иногда теперь кажущейся и безумной и очень лукавой активности будет написана отдельная глава, но его возбуждающее действие на общественные настроения в эти годы, множество писем в «самиздате», часть из которых он не захотел потом перепечатать или хотя бы упомянуть в автобиографической книге «Бодался теленок с дубом», конечно, нельзя не упомянуть. Не меньшее значение имела и неясная, но просачивающаяся в СССР информация о «пражской весне». И хоть мы теперь знаем, что ввод двух армий — пятисот тысяч человек в крошечную Чехословакию был спланирован до всякой весны и появления Дубчека на политической арене, но в Советском Союзе тогда сперва казалось, что чехословацкий «социализм с человеческим лицом» это и есть будущее СССР, а потом — после ввода войск — наступило более реалистичное, но еще более протестное отношение к подавлению гражданских свобод в социалистическом лагере. Лишь наиболее политически разумный, да и вообще очень умный из диссидентов того времени — Анатолий Марченко, понимал с самого начала, что такой социализм невозможен и написал письмо в «самиздат» (и вызвал большое возмущение), что «пражская весна» будет подавлена. Наташа Горбаневская (с сыном в детской колясочке), Лариса Богораз, еще несколько диссидентов пораженные применением грубой силы против зачатков демократии вышли с плакатами «За нашу и вашу свободу» (как когда-то в России поддерживали польское освободительное движение) на Лобное место у Спасских ворот, как раз тогда, чего они, конечно, не знали, когда туда везли «для переговоров» арестованных Дубчека, Черника, Смрковского, Кригеля.

С этим, еще очень наивным движением, еще очень близким «к наиболее либеральной части советского руководства», как писал по другому поводу Сахаров, и предстояло бороться Андропову, еще так недавно бывшему именно в «этой части» руководства.

В советском движении сопротивления, любом — демократическом и религиозном всех направлений, национальном — множества народов СССР и даже неокоммунистическом определяющую роль сыграла «Хроника текущих событий». Опирающаяся на самые широкие демократические основы — основополагающие хартии ООН — она вывела из темноты, из тайных гэбэшных расправ десятки тысяч не просто людей, протестующих против нарушения их прав, но целые сотни возникающих и подавляемых КГБ движений самого разного, но по сути — антисоветского толка. «Хроника» естественным, но совершенно замечательным образом выросла, опиралясь на все более политизированную всесоюзную сеть «самиздата», на тысячи «подписантов» первых заявлений и писем протеста — против реабилитации Сталина, в защиту Синявского и Даниэля, защите Галанскова, Гинзбурга и их товарищей, а главное — на неосторожно политизированные десятки миллионов советских людей, прочитавших статьи «Известий» и других газет о деле «писателей-отщепенцев». Да к тому же уже многие научились тайно переправлять в Москву письма из все еще очень больших политических лагерей и главные из них (очень разные, но как бы объединявшие всех против советской власти) находили свое место в «Хронике». Нельзя с уверенностью сказать, что протестные настроения в СССР в конце 60-х годов были более мощными, чем во второй половине 50-х годов и даже в сороковые годы (во всяком случае, протестов против разгрома Будапештского восстания, было значительно больше, чем против подавления «пражской весны»), но теперь многие из них стали широко известны, объединились с другими и, что особенно важно, впервые достаточно широко использовались западными средствами массовой информации, в том числе и готовящими по-радио передачи на СССР. К «Хронике», кроме мощного, но привычного «самиздата» подключились радио «Свобода», «Голос Америки», «ВВС», «Немецкая волна из Кельна», радио «Франс-Интернасиональ», израильское радио и ряд других. И все более политизированное советское население жадно слушало эти новости, а установленные радиоглушилки лишь с большим трудом покрывали части крупнейших советских городов.

Полицейских мер даже самых чудовищных — создание группы «Альфа» для убийств, многократное расширение тюремных и «обычных» психиатрических больниц явно оказывалось недостаточно, тем более, что о них нельзя было говорить открыто, то есть не работал эффект запугивания. Нужны были сильно действующие пропагандистские меры, причем не только в дискредитировавшей себя и не вызывающей зачастую доверия, советской печати.

Тут, правда, была одна проблема — недостаточно запуганные, не пережившие сталинского времени, а уж тем более лагерей, даже по предварительным, потом большей частью подтвердившимся, оценкам ни на какие прямые игры (даже, если были разного рода неомарксистами) с КГБ не шли и использовать в пропагандистских играх их не удавалось — ни с Литвиновым, ни с Галансковым, ни с Горбаневской, ни даже с Буковским, который до этого «дневал и ночевал» в райкоме комсомола, не удалось говорить на тему «ну мы же с вами все понимаем» или «мы хотим того же, чего и вы, но надо все делать не спеша, без резких движений, лсторожно и, конечно, вместе». С одной стороны это было непуганое, не сталинское, не сидевшее в лагерях смерти — на Колыме, в Воркуте поколение, с другой — почти у всех было довольно ясное представление, что КГБ — преступная организация и даже для сторонников «социализма с человеческим лицом» наиболее близкими к гэбистам теперь были эсэсовцы. К счастью у КГБ, как с Синявским, но с противоположными уже целями, был «старый задел» – люди в лагерях побывавшие, давшие там внятные подписки о сотрудничестве и много лет охотно или неохотно сотрудничавшие с «кумовьями». Им было, что напомнить, известно было как и о чем с ними говорить и к тому же они пользовались большим уважением у «молодой поросли». Сами тянулись, собирали вокруг себя молодых, чтобы хоть теперь заслужить уважение, а может быть сперва, когда хрущевская оттепель казалась стабильной и реальной — как-то исправить, загладить и для других и для себя свое непростое прошлое. Тоже в те годы бывало и в литературной среде, где, скажем, известный своими доносами, но и многочисленными под разными псевдонимами достаточно отвратительными статьями Яков Эльсберг (Шапирштейн-Лерс) заняв в результате прочное место в Институте мировой литературы, внезапно начал помогать молодым и как раз очень либеральным критикам – «зарабатывать себе хоть какой-нибудь венок на могилку», как тогда говорили.

Во внезапно все разраставшемся юном демократическом (по определению Андрея Амальрика, а потом Сергея Солдатова) движении или диссидентском, как его называли сперва только заграницей, было два таких очень удобных и центральных человека — Виктор Красин и Петр Якир.

О Красине внятно написал в своей статье Сергей Ковалев (в ответ на фильм Андрея Лошака), да и он сам о себе написал вполне достаточно для опытного человека — Красин при своем достаточно ложном лагерном прошлом к концу 60-х годов решил (а скорее всего его и осторожно поддержали в этом на ряде упомянутых им разговоров с сотрудниками КГБ), что именно он — бесспорный глава демократического движения, крупный политический лидер, с которым вынуждено считаться, едва ли не согласовывать свои решения советское руководство. Дальше работать с глупо-тщеславным человеком для любого профессионала из КГБ уже было очень легко (собственно говоря, этому их и учили — сколько шпионов на Западе было завербовано как раз на том, что свое руководство их аналитические способности недостаочно ценит, но вот в Москве — все руководство страны только и ждет их советов). После того, как Красину внушили, что он политическая фигура мирового масштаба, уже легче, пользуясь человеческой слабостью, было объяснить, что он обязан сберечь себя для истории, а ведь только ему — в отличие от других — мелких, реально угрожает немедленный расстрел, как самому важному врагу советской власти. А дальше от него и попросили немного — только подтвердить то, что сказали другие или и без того было известно КГБ благодаря хорошо действующей наружке. Главное было, действительно, не в этом, главным — и тут даже сам Андропов встретился с Красиным, было успешно провести его с Якиром открытую пресс-конференцию и тем самым всему Советскому Союзу (и миру) показать ничтожество и все же мнгочисленность советских диссидентов. Если с Красиным (хотя у него «очень маленькое» дело как сказал мне сотрудник «Мемориала», которого он допустил с ним познакомиться точно зная, что там нет ничего лишнего) все понятно, то с Петром Якиром какие-то неясности все же есть. Сидевший и «хававший» (то есть вместе евший, как самый близкий в лагере человек) с ним в начале 50-х годов сценарист Валерий Фрид в книге «58 1/2: Записки лагерного придурка» так описывает их знакомство:

«В день отправки воровского этапа на Юрк Ручей ко мне пришел грустный Петька Якир и сообщил, что его снимают с бригадирства, этапируют с блатными на штрафняк. С ворьем он «водил коны», т. е., якшался. Они и называли его уважительно, как своего — не Петька, а Петро. Но ни в каких лагерных грехах Якир повинен не был. За что же на штрафняк?!

— Посылают разрабатывать Ивана Ивкина, — объяснил Петька. — Я ж у них на кукане.

А я опять не понял — у кого «у них»? Да и термин «разрабатывать» в таком контексте я слышал первый раз в жизни. И тогда Петька поведал мне свою невеселую историю. Оказывается, еще когда он отбывал свой первый срок, совсем мальчишкой, его завербовали «органы». И вот теперь он должен был по заданию кума ехать с блатными на Юрк Ручей, чтобы там втереться в доверие к Ивану Ивкину и выяснить, не скрыл ли тот чего-нибудь от следствия. Потому что, хотя Ивкин считался законным вором, срок он получил по ст. 58-1б, «измена родине» — побывал в финском плену.

Не знаю, что заставило Якира «расшифроваться». Но был он по-блатному сентиментален и в нервном порыве время от времени раскрывал передо мною душу, рассказывая и такое, о чем не рассказывают.

Итак, я не удивился и не возмутился, услышав про задание, которое получил Якир перед отправкой на Юрк Ручей. И больше мы не разговаривали на эту тему — до встречи в Москве, когда и он, и мы с Юлием вернулись из лагерей. Шел уже пятьдесят седьмой год. Отозвав Петра в сторонку, я спросил:

— Скажи, они от тебя отвязались?

Он искренне удивился:

— Кто?

— Ну помнишь, ты мне рассказывал… Про Ивана Ивкина… Что ты у них на крючке.

А он, представьте себе, забыл. Скривился, помрачнел:

— А-а… Да, давно отвязались, давно… Но ты никому не рассказывал?

— Нет.

— И не надо.

Я и не рассказывал — пока не началась Петькина диссидентская активность.

Кое-что нас с Юлием Дунским удивляло и раньше. Подозрительным казалось, что Якира, с его восемью классами, после лагеря приняли в институт — Историко-Архивный, живший под покровительством «органов». Странно было, что у Петькиных сподвижников случаются неприятности, а с ним все в порядке. Слышали мы и такую историю: группа диссидентов шла под его предводительством на Красную Площадь протестовать, не скажу сейчас, против чего, а Якир в последнюю минуту вспомнил, что ему надо зайти на почту, дать телеграмму в Киев — чтоб и там устроили демонстрацию протеста. И всех протестантов, кроме Петьки, на площади арестовали…

Много чего слышали. Но все равно, из какой-то нелепой, может быть, лояльности, мы, предупреждая близких людей, не говорили прямо: «Якир стукач», а остерегали: «Он у них под таким ярким прожектором, что лучше держаться подальше — а то ведь можно попасть в непонятное и непромокаемое».

Только Мише Левину и Нинке Гинзбург, в девичестве Ермаковой, мы объяснили все прямым текстом, без эвфемизмов — потому что очень уж настойчиво Петька стал вымогать подписи у Мишиного тестя академика Леонтовича и Нининого мужа академика Гинзбурга.

Были у нас кое-какие сведения и о неблаговидной роли, которую Якир играл во время воркутинской забастовки зеков (лагерный срок он кончал на Воркуте). Но об этом мы молчали: все-таки слухи и умозаключения недоказательны — не то, что наш с Петькой разговор на комендантском. А из него я помню каждое слово и «готов дать правдивые показания». Только это никому уже не нужно: Якира давно нет в живых, забыто уже и его поведение на процессе — позорное с точки зрения тех, кто не знал истинного положения дел, и естественное в глазах тех, кто знает.

Интеллигентам свойственно искать и находить оправдание не только собственным слабостям, но и слабостям своих политических кумиров. Некоторые и сейчас верят версии, придуманной во время суда над Якиром и Красиным: Петр Ионович честный и отважный борец с режимом, но, к сожалению, алкоголик, больной человек. Следствие пользовалось этим, Якира мучили, не давая водки, и вымогали признания в обмен на 200 граммов.

Но другие, в том числе Ильюша Габай, прелестный парень, идеалист в лучшем значении слова, поняли все, как надо. Я предполагал, а теперь и его друзья подтвердили, что и покончил с собой Илья из-за жестокого разочарования в идейном вожде. Ну, не только из-за этого: были, говорят, и другие причины.

Меньше всего я хочу, чтобы создалось впечатление, будто Петр Якир был просто-напросто стукачом, заурядным сексотом. Уверен, что он искренне разделял диссидентские идеи и страстно желал крушения советской системы. Но судьба связала его с «органами» и он пошел по пути всех знаменитых провокаторов прошлого — таких, как Азеф, таких, как Малиновский. Он работал и на кагебешных своих хозяев, и на дело революции (диссидентское движение кто-то неглупый назвал «ползучей революцией»). Причем Якир наверняка утешал себя тем, что выдавая мелкую сошку, он покупает свободу действий себе, лидеру движения. Так думать было удобно. А может, была еще в этом и достоевщина, бесовская радость от сознания своей власти и над теми, и над другими.

Эта наша с Юлием теория не особенно оригинальна, да я и не претендую ни на что. Я просто рассказываю, что знаю и что думаю [Мира Уборевич-Боровская рассказала мне недавно, что вернувшись из первого заключения, Якир и им со Светланой Тухачевской признался, что его в лагере завербовали. Каялся, плакал… В отношении же «диссидентского периода» Юлий Ким, я знаю, придерживается версии, не совпадающей с моей. Достаточно критично относясь к своему покойному тестю, он считает, что отбыв второй срок, Якир не стучал, а своей диссидентской деятельностью старался отмыть старые грехи. А что на Красную площадь не пошел — так это он просто струсил. Мне, честно говоря, не верится]».

Что можно сказать о воспоминаниях Фрида. Сомневаться в их достоверности никаких оснований нет, хотя сам драматург, на мой взгляд, ведет себя не вполне достойно. Информируя академиков Гинзбурга и Леонтовича о том, что общение с Якиром небезопасно, понимая, что Якир общается с массой других людей — в основном, молодых (Петр Ионович дал показания о двухстах своих знакомых), Фрид и пальцем не пошевелил, чтобы защитить этих людей от общения, как он был уверен, со стукачем. Тем самым, кстати говоря, но этого Фрид мог и не знать, рассказав на этом этапе, то, что он считает абсолютной правдой об Якире, конечно, испортить ему репутацию, но спасти его же от того позора и личной катастрофы, которые его ждали после ареста и пресс-конференции. Но у самого Фрида не хватило мужества и здравого смысла, рискуя испортить отношения со старым приятелем, просто дать вовремя в «самиздате» этот рассказ о признании Якира. И масса проблем для ничего не подозревающих людей и трагедия самого Якира и блестящая операция Андропова просто не имели бы места.

К тому же я далеко не уверен (но для Фрида это не могло иметь значения), что Якир с самого начала, по заданию КГБ с провокационными целями привлекал к себе, собирал вокруг себя оппозиционно настроенных молодых людей (так же, как я не разделяю представления Нины Воронель о том, что Синявский с самого начала писал и печатал свои произведения заграницей по указанию КГБ).

Оба они не учитывают, что и отношение КГБ к литературному сообществу, к общественным неформальным обхединениям в начале и в конце шестидесятых годов было разным, верховные власти страны перед Семичастным и перед Андроповым ставили разные задачи. Другое дело, что личные дела обоих из КГБ никуда не девались, данные ими подписки о сотрудничестве и материалы этого сотрудничества тщательно (как во всякой спецслужбе) хранились, и были использованы, когда в этом появилась нужда, Синявский понадобился в 1965 году для «плана Шелепина», который уже видел себя лидером СССР, а потом и всей Европы, для активизации общественного движения в СССР, расширения его влияния на Западе, и работы самого Синявского резидентом в Париже. А Петр Якир понадобился всего через несколько лет (но за эти годы власть в Кремле и ее политический курс кардинально изменились) для полнейшей дискредитации действительно возникшего в результате «Дела Синявского и Даниэля» общественного движения во всем его совсем не планировавшемся неожиданном разнообразии и географическом охвате всей страны.

С другой стороны, я не думаю, как это полагают родственники и друзья Якира (Юлий Ким, Ольга Иофе и другие), что его поведение объясняется лишь алкоголизмом особенно тяжело переносимым в тюрьме или что его лишь арестовав сказали ему, как Синявскому:

– Вы же наш человек.

Хотя в таких случаях (да еще имея в основном даже не лагерный, а тюремный опыт) нельзя говорить – «я думаю», «мне кажется», а нужно точно знать прежде чем говоришь, но этого бесспорного источника знания у меня нет, писать об этом мне приходится, и поэтому я высказываю всего лишь свое мнение. Слишком большим и известным стало диссидентское сообщество, целая «Инициативная группа по защите прав человека» в дополнение к «Хронике текущих событий» была уже создана в квартире Якира, такое количество людей надо было запугать предательством и моральным падением Якира и Красина, наконец, такое личное значение имело это первое громкое дело для самого Андропова, что я не думаю, что в КГБ могли бы поставить его успех в зависимость от силы или слабости Петра Якира. Думаю, что так же как за большинством из его знакомых велась профессиональная слежка (многие ее замечали), так же как с Виктором Красиным с Якиром уже велись предварительные беседы и был ясно очерчен весь ход дальнейшей с ним работы. И Красину и Петру Якиру за полгода, а может быть и за год до ареста напомнили об их лагерном прошлом. А в результате именно в это время и появились некоторые странности в его поведении, в том числе и те, о которых упоминает Фрид.

Рассказывать о ставшей тогда потрясением покаянной пресс-конференции Якира и Красина нет нужды — сейчас есть еще и поразительный по своему полному непониманию сути дела фильм Андрея Лошака, но с интересными и ценными документальными кадрами, важно другое — Андропов продолжил теперь уже в этом направлении активную агентурную работу КГБ внутри советских общественных движений, хотя такого блестящего успеха ему больше достичь не удалось. Были и еще гораздо менее интересные пресс-конференции такого же рода (к примеру, отца Дмитрия Дудко), даже телевизионные выступления (скажем, Звиада Гамсахурдия, заложившего не только всех друзей, но и французских журналистов, вывозивших его рукописи), была не одна газетная статья «раскаявшегося» диссидента с обвинениями американского империализма в том, что он принудил автора заниматься клеветническим сбором данных «о правах человека» в СССР (к примеру, Глеба Павловского). Появился даже термин в диссидентском мире – «покаянцы», но в целом мир этот, став объектом постоянной слежки и провокаций, в целом окреп, многому, но не всему, научился и больше не дал тогда (вплоть до 1991 года — с таким же использованием самомнения диссидентов) возможности Комитету государственной безопасности провести еще одну столь же эффективную операцию.

6. Работа КГБ внутри НТС и диссидентского движения.

Но зато операций КГБ стало гораздо больше в количественном отношении — 5 Управление работало без устали и ему обязаны были помогать все подразделения КГБ. Описывать все (даже только известные) операции КГБ имеющие прямое отношение к общественным движениям и средствам массовой информации — невозможно, так велико уже, хотя, к сожалению, рассыпаное по разным источникам, количество сведений об этом. Скажем, есть несколько книг и множество статей о работе сотрудников КГБ на радио «Свобода», гораздо меньше материалов о внедрении и влиянии на ВВС, хотя те, кто там работал, у кого брали интервью, о вполне советском характере обстановки на ВВС рассказывали просто с ужасом. Леонид Млечин в книге «КГБ. Председатели органов госбезопасности» приводит напоминая об НТС такой диалог:

«— Насколько серьезным противником считался НТС среди сотрудников госбезопасности? — Я спросил об этом еще одного бывшего сотрудника Пятого управления, который попросил не называть его имени.

— Многие наши сотрудники в кулуарах управления говорили довольно откровенно: если бы КГБ не подкреплял НТС своей агентурой, союз давно бы развалился. А ведь прежде чем внедрять агента его надо соответствующим образом подготовить, сделать ему диссидентское имя, позволить совершить какую-то акцию, чтобы за границей у него был авторитет. Кроме того, каждый из них должен был вывезти с собой какую-то стоящую информацию, высказать интересные идеи — плод нашего творчества. Вот и получалось, что мы подпитывали НТС и кадрами, и, так сказать, интеллектуально. Точно так же обстояло дело и с Организацией украинских националистов. Если посмотреть списки руководителей ОУН, то окажется, что чуть ли не каждый второй был нашим агентом.

— Но руководители НТС, с которыми я говорил, уверены, что, скажем, в закрытом секторе НТС агентов КГБ не было. Там все друг друга знали чуть ли не с детства.

— Они даже не представляют себе, какими сложными путями внедрялась агентура в русскую эмиграцию. Людей засылали еще до войны, а связь с ними восстанавливали через много лет, когда они абсолютно интегрировались в эмиграцию и ни у кого не могло закрасться сомнение в их надежности.

— А зачем в таком случае КГБ тратил столько сил и средств для борьбы с организацией, которая не представляла опасности?

— Засылая агентуру в НТС или ОУН, комитет фактически обслуживал сам себя: соответствующие подразделения просто обеспечивали себе «фронт работ». И штаты Пятого управления увеличивались именно потому, что засланная агентура делала тот же НТС более значительной организацией, а следовательно, для борьбы с ней требовалось усилить работу КГБ.

Откровенно говоря, если бы на НТС как следует навалились в те годы, когда у комитета была абсолютная власть, с ним можно было покончить за один год. Но комитету было выгодно держать эту структуру в полудохлом состоянии: вреда от нее никакого, а комитет раздувался…».

Вероятно, это диалог с полковником КГБ Ярославом Карповичем, внедренным в НТС, который первым из сотрудников КГБ начал раскрывать некоторые секреты своей организации, сперва в интервью журналу «Огонек», потом в докладе на конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра». К несчастью, он быстро умер. Будучи первым из числа раскаявшихся сотрудников КГБ говорил очень осторожно, но было видно, что его действительно мучила совесть — ему не нравилось быть провокатором среди людей и самоотверженных, часто наивных, но, действительно, очень любящих Россию.

Очень любопытно сопоставить это интервью Карповича с гораздо более ранними воспоминаниями капитана КГБ Николая Хохлова20. Будучи послан Судоплатовым и Эйтингоном в качестве руководителя группы, которая должна была убить руководителя Народно-трудового союза Околовича, Хохлов в отличии от Карповича, уже в Москве, читая все издания НТС, и все материалы о нем, твердо знал, что убивать Околовича не будет, что это замечательный, преданный благу России (в отличии от его коллег по КГБ) человек, которого он не только спасет, но и в дальнейшем будет ему и Народно-трудовому союзу помогать.

Проблема была лишь в одном — в Москве оставались жена и сын Хохлова и он, считая НТС мощной и богатой организацией, надеялся, что им НТС сможет помочь выбраться на Запад до того, как измена советскому режиму и КГБ самого Хохлова станет очевидной. Но Околович честно объяснил Хохлову, что никакими возможностями помочь его семье НТС не обладает, что может быть американцы (ЦРУ) согласятся ему помочь, но контролировать их он не может. Не имея другого выхода Хохлов согласился, но был гнусно обманут. Ему пообещали, что жену и сына американские журналисты привезут в посольство, где они будут под защитой, но ничего сделано не было.

После этого в Москве иллюзий о могуществе НТС уже ни у кого не было и, как вполне достоверно написал Карпович, НТС начали из Москвы старательно подкармливать и укреплять.

То же было и с ОУН (Объединением украинских националистов). Один из руководителей КГБ вспоминал:

– Если посмотреть списки руководителей ОУН, то окажется, что чуть ли ни каждый второй был нашим агентом.

В тоже время Млечин и частью Карпович преуменьшают пользу для КГБ исходящую от подкармливаемого НТС. Кроме пропагандистского эффекта в Советском Союзе от существования якобы целой организации агентов ЦРУ, возможности не просто «обеспечивать себе фронт работы», и все больше и больше увеличивать штаты КГБ, то есть влияние Андропова сегодня и его возможности в будущем были и другие цели. Достаточно очевидно, что для Андропова сразу же после прихода в КГБ была неизбежной сперва вынужденная (в особенности из-за враждебных ему членов Политбюро Суслова и Косыгина) роль Серова или Семичастного, то есть послушного охранителя советского режима и его лидеров, но гораздо больше привлекали его глобальные, ориентированные на собственную верховную власть достигаемую с помощью данного ему в руки инструмента — КГБ, примеры Берии и Шелепина (собственно говоря амбиции Дзержинского и Ежова тоже были не совсем ясны).

Таким образом расширение КГБ с помощью почти выдуманного нищего, с совершенно ничтожным влиянием в русской эмиграции (и без того уже уничтоженной, как политическая сила) и в глазах западных правительств, было очень важно для Андропова и в довольно далекой пока перспективе.

Кроме того НТС создавал необходимые возможности для манипулирования демократическим движением внутри страны. Скажем, еще при Семичастном, когда окончательно было решено, что юного и прекрасного поэта Галанскова из-за его идеализма и неуправляемости нельзя привязать к общеевропейскому молодежному движению, да к тому же выяснилось, что из-за убежденного ненасилия и пацифизма он не реагирует на такую замечательную, специально для него выдуманную идею политического террора ради сохранения мира, ему была придумана встреча со своевременно появившимся «посланцем» из НТС, с микроскопическими деньгами и оборудованием для домашней типографии. Наивный поэт не сумел этой ловушки избегнуть и сразу же был арестован. Другой посланец из НТС помог провести «Дело Красина и Якира». Этих курьеров из НТС было не так уж мало и появлялись они очень своевременно (позднее и мне их пробовали рекомендовать).

Таким образом НТС помогал КГБ регулировать единственное всероссийское реально известное протестное движение — диссидентское. Благодаря связям с заграницей через сотрудников нескольких посольств (французского, канадского), паре американских журналистов, самоотверженным пресс-конференциям академика Сахарова, «Хронике текущих событий» внутри страны и многочисленным комментариям за рубежом, после нескольких неудачных — ставших слишком известными в мире — таких удобных и привычных помещений в психушки (Буковский, Григоренко, Плющ и другие), диссиденты в результате были единственными кого приходилось (а на самом деле — была возможность) судить относительно гласно, именно по ним в основном оценивалась массовость политических преследований. И если говорить об этом честно и всерьез для начала нужно сказать, что диссидентское движение (собственно, все виды протестных движений объединенные общим информационным изданием в СССР – «Хроникой») не просто имело гораздо большее значение для КГБ и для Андропова лично, чем Народно-трудовой союз, но как ни трудно и не горько это говорить — было гораздо полезнее для КГБ. А потому, хотя диссидентское движение уже и сейчас является, конечно, не имеющим своей внятно написанной истории, наиболее известным из существовавших в эти годы видов оппозиции, и его можно было разгромить почти дотла, как это говорит об НТС полковник Карпович, но сделано это было лишь к началу 80-х годов, когда Андропов был уверен, что верховная власть у него уже в руках, никому никаких отчетов делать не надо, как не надо больше демонстрировать самоотверженную борьбу по защите «социалистических завоеваний».

Для иллюстрации приведу лишь пару воспоминаний, к его собственному удивлению так и не арестованного, хотя он хорошо был известен, и КГБ примелькался, Валерия Борщова — активного тогда члена христианско-диссидентского движения занимавшегося, что тоже было известно КГБ, кроме сбора и передачи нелегальной информации заграницу еще и подпольной типографской деятельностью.

«Мы с Володей Бурцевым, получили письмо от Саши Огородникова, что можно связаться с человеком из лагеря — прапорщиком, по имени — Георгий (фамилии он не давал). Как мы поняли он решил нам помочь в результате пропагандисткой работы Александра, он так и написал — «я его распропагандировал». Саша обладал талантом пропагандиста, я должен признать, харизма у него присутствует, поэтому в общем-то мы подумали — а может быть, хотя, конечно, червячок сомнения был внутри. Этот червячок окреп, когда мы приехали в тот день, точнее вечер, когда мы должны были встретиться, а его не оказалось на месте на станции Часовой и мы вынуждены были засветиться, т. е. мы вынуждены были пойти в комнату отдыха на вокзале переночевать. Мы прекрасно понимали, что это риск, но январскую ночь провести на станции Часовой просто было невозможно. На следующий день он пришел, мы ждали его, он нас отвел в частный дом, он жил со своей невестой. Мы привезли с собой продукты и заказанные Сашей Огородниковым два тома англо-русского словаря, еще какие-то книги, ну и, естественно, наши письма к нему. Все это мы передали через Георгия, он ушел в лагерь, потом пришел и передал нам письмо Саши. Потом еще раз у нас была встреча с ним. Мы опять приехали, встретились в доме его невесты, и тут мы получили письмо от Саши Огордникова, что вот у них в колонии очень лютует ДПНК (дежурный помощник начальника колонии — С.Г.) капитан Рак, что от него стонет весь лагерь и я взял эту информацию и передал на ВВС (информацию вынес прапорщик Георгий и он нам ее передал от Саши Огородникова). ВВС включило в сводку новостей, что вот в 36-м лагере для политзаключенных творит произвол такой-то капитан Рак. Впоследствии мы получили сообщение, опять же через Георгия от Саши Огородникова, что этот капитан стал намного спокойнее и тише — ситуация изменилась. Нас, естественно, это порадовало. Потом как-то Георгий несколько ушел в тень, наши встречи прекратились. На одном из вызовов в КГБ, перед тем как мне сделали предупреждение по указу Верховного Совета, это был 85-й год, после того, как я съездил в ссылку к отцу Глебу Якунину в 84-м, перед этим меня вызывали и упомянули Георгия — что вот вы общались там с прапорщиком. Поскольку к этому времени у нас уже был разговор напряженный и я молчал – у меня была такая тактика, что как только они переходили этическую норму или повышали голос или еще что-то, я совершенно искренне обижался, возмущался и замолкал. Но они, тем не менее, продолжали говорить, несмотря на то, что я молчал. И вот в этот момент, в этом режиме я услышал по поводу этого Георгия. Меня тогда насторожило, что как-то они спокойно сказали о Георгии – не то, что вот такой негодяй и прочее, а только, что вот был такой и все. Конечно же у нас было сомнение — насколько он действительно был результатом пропаганды Саши Огородникова. Были две точки зрения. Володя Пореш, который тоже о нем слышал, убежден, что это человек, который действовал по идейным соображениям, что он пострадал, был там куда-то направлен, сослан, еще что-то. Досконально он не знал, но что он подвергся каким-то репрессиям Володя в общем-то сообщил нам. Т. е. он оценивал его достаточно положительно. Сергей Адамович Ковалев, напротив, сказал, что в общем-то вас держали под контролем и вся эта ваша переписка, все это ваше общение держалось под контролем. Может быть, так оно это и было, но факт остается фактом — переписка у нас была, информацию, которую мы получали, я передавал и она звучала и, действительно, этот факт нас всегда занимал и уже когда была перестройка и в 90-е годы и когда я уже был депутатом Государственной думы и в общем-то человеком достаточно известным я, признаться, надеялся, что как-то он позвонит и расскажет о себе. Увы, Георгий так и исчез.

В декабре 1984 года я ездил в ссылку к отцу Глебу Якунину в Якутию в Ыныкчан, был там несколько дней, а по отъезде отец Глеб просил передать Ларисе Иосифовне Богораз книгу, которую ему передал Анатолий Марченко — такая толстая книга. Сейчас не помню ее названия, и дело, видимо, было не в содержании. Книга была, видимо, непростая, что-то в ней было зашифровано. (Очевидно, Толя передал ее уезжавшему в ссылку отцу Глебу перед тем, как его посадили как и меня в карцер — до этого месяц в карцер никого не сажали — держали меня одного. Но Толя знал, что я там и проходя мимо моей камеры закричал:

– Сергей, не волнуйся, у тебя дома все хорошо, – то есть он знал, что я девять месяцев не получаю письма — видимо, из зашифрованной переписки с Ларой.

Через месяцев пять нас поодиночке осудили на новый тюремный срок и тоже поодиночке, с интервалом в неделю, вывезли в Чистопольскую тюрьиу — С.Г.). То, что отец Глеб передал мне книгу, видел его сосед по комнате, как я понимаю стукачек, и я понимал, что у меня будут сложности с этим. Действительно, когда я прибыл в Москву, а книга была у меня в рюкзаке, мне рюкзак не выдали — сказали, что мои вещи не загрузили в Якутии, приходите к завтрашнему с рейсу и вы вещи свои получите. Я намеренно пришел до прилета рейса из Якутии, подошел, мой рюкзак лежал там на выдаче вещей и мне выдали его, выдали книгу — очевидно они в ней не разобрались. Я эту книгу спокойно отнес Ларисе Иосифовне Богораз, она была очень благодарна, но вот эти люди, которые правильно подозревали, что книга непростая, так и судя по всему и не разобрались».

Что сказать об этих воспоминаниях Борщова? В первом случае, конечно, был прав Ковалев — прапорщик был диссидентам подставлен, у меня в 1976 в Ярославской зоне Юдово был такой же (правда, я его не пропагандировал — он сам вызвался) передававший мне письма и продукты вольный инженер на производстве. Но вот когда я начал голодовку и длилась она очень долго, превращалась в крупные неприятности уже и для высокого начальства, мое письмо «случайно» попало не по тому адресу, было отнесено в КГБ и меня сразу же начали попугивать возбужденным уголовным делом о «клевете», содержавшейся в письме. Но его трудно было фабриковать — я очень аккуратно писал отдаваемые «инженеру» письма.

Прапорщик к Борщову вечером не пришел, потому что надо было разобраться, кто же приехал. Но меня очень настораживает как раз то, что кажется преимуществом Борщову — это сообщение о произволе офицера МВД в лагере прозвучало в передаче ВВС. Более или менее очевидно, что все контакты Борщова (не только прапорщик Григорий) были известны КГБ. К тому же далеко не вся отправляющаяся на Запад информация, в том числе и из лагерей, использовалась радиостанциями. Таким образом отсутствие в передаче ВВС сообщения о поведении капитана Рака не вызвало бы никаких сомнений в доброкачественности каналов получения и отправки информации. И вот то, что она тем не менее прозвучала создает у меня, тесно с информацией такого рода связанного, что скорее в КГБ аккуратно регулировали (возможно и в Лондоне) объем проходившей на Запад информации о диссидентском движении в Советском Союзе.

Еще хуже рассказ Борщова о переданной им Ларисе Богораз книге. То, что Лара и Толя вели шифрованную переписку было довольно многим понятно, уже Толина фраза о том, что у меня дома все в порядке об этом свидетельствовала — он знал, что из-за поломанной мне охранниками в Чистополе руки ни я, ни Тома не получаем друг от друга писем.

Но, конечно, криптографы в КГБ были хорошие и самодельный шифр Лары и Толи в переданной Борщовым книге уже на следующий день прочли, но решили этого не обнаруживать, чтобы следить за перепиской и дальше. И наивность Борщова и Богораз в непонимании этого привела к катастрофе. Осенью 1986 года Толя объявил (и шифром написал об этом Ларе) политическую голодовку и она действительно имела всемирное значение и прямо сказывалась на перестроечных планах КГБ и ЦК КПСС. Толя был убит поскольку все его (и Лары) дальнейшие планы и расчеты были заранее КГБ известны.

Из этих двух рассказов Борщова, как, впрочем, и из всей остальной истории, часто героической, диссидентского движения в Советском Союзе можно сделать довольно грустный вывод, что кроме сравнительно немногоих самоотверженных действий чаще всего отдельных людей, в болезненных для тоталитарного режима направлениях, в целом диссидентское движение, так как оно сформировалось в 70е годы, было еще в большей степени чем НТС полезно КГБ, как структуре, и лично Андропову. Именно оно давало основания бесконечно расширять и географически (по всем районам СССР) и тематически (по институтам, заводам) сеть КГБ опутавшую вновь — после свержения Хрущева — всю страну. Ведь приходилось признавать, что иностранных шпионов на всю гигантскую страну, в большинство регионов которой въезд был иностранцам запрещен, да и русским в условиях постоянной милицейской прописки по месту жительства двигаться было трудно — итак , шпионов не напасешься. Но зато работа по пятой (идеологической) линии всегда находилась — ее можно было усилить и сфабриковать, и именно она оправдывала контроль КГБ за всей страной и влияние лично Андропова в Советском Союзе. Уничтожив созданный для Шелепина Партгосконтроль, Брежнев не желая дать Андропову и КГБ с теми же практически возможностями. Но если Партгосконтроль успешно создал недовольство Хрущевым у партийного аппарата, то КГБ столь же успешно правоцировал недовольство у народов СССР. Что и проявилось в неожиданном для КГБ появлении миллионной «Демроссии», которая, однако не сумела добиться успеха.

К тому же не приходится сомневаться, что в диссидентском мире было немало и изначально засланных провокаторов, и людей, сломавшихся в тюрьмах и зонах, а в результате ставших такими. Активную деятельность Льва Волхонского я уже не раз описывал.

Александр Яковлев однажды рассказал мне (не совсем так как у него в книге), что перед своей отставкой председатель КГБ Чебриков попросил его о встрече и они встретились на конспиративной квартире КГБ. Тоже забавно — второй человек в стране и руководитель спецслужбы ищут «надежное» место для встречи. Чебриков, как это и описал Яковлев, сказал, что не жалеет о своей отставке, что в той сложной обстановке, которая создалась в стране, но Крючков, которого рекомендовал Горбачеву и привел к руководству в КГБ как раз Яковлев еще преподнесет немало неожиданностей. Но в частности он прибавил — вы, может быть, зря недооцениваете нашу работу. У нас и среди диссидентов немало агентуры. И назвал несколько фамилий, в качестве, примера. Но, как можно верить председателю КГБ? Да и Яковлев просил меня никого не упоминать.

Самый грустный вывод сделали, обжегшиеся на Солженицыне Лев Копелев в совместной книге с Раисой Орловой «Мы жили в Москве»:

«Сегодня я убежден, что в России, подчеркиваю, именно в России, так как не решаюсь судить о других частях нашей империи, любой нелегальной, подпольной или даже полулегальной оппозиционной группе почти неизбежно угрожает заражение БЕСОВЩИНОЙ и вульгарнейшим провокаторством».

Несмотря (или благодаря) на первоначальные усилия (и расчеты) Андропова расцвет диссидентского движения относился к середине семидесятых годов. К сожалению эта глава рассказывает об Андропове, КГБ и их целях, а не о слишком торопливо перечисленных самоотверженных действиях писателя Алексея Костерина, генерала Григоренко, Александра Лавута по защите движения крымских татар за возвращение на родину, неустанной и вызывающей неподдельный интерес во всем мире подвижнической работе Андрея Сахарова («внутреннего врага №1», как сказал на коллегии КГБ в 1976 году Юрий Андропов) и Елены Боннер по защите прав человека в самом широком диапазоне, непрекращающемуся изданию «Хроники текущих событий» практически объединяющей своей информацией расходившейся по всей стране все протестные движения в Советском Союзе.

7. Выезд евреев, Хельсинское движение и Солженицынский фонд.

В эти годы прибавились еще три мощные оппозиционные силы, с которыми всерьез приходилось считаться, бороться (и работать) возглавляемой Андроповым организации.

Перед Андроповым назначая его в КГБ были поставлены несколько первоочередных задач. Среди них, важная, но не единственная — уничтожить следы «плана Шелепина» и либерализма Хрущева в самом Советском Союзе. Сегодня мы незнаем, как отнеслись к результатам «Дела Синявского и Даниэля» именно те, кто его задумал и с таким размахом приводил в жизнь. Не показались ли и им итоги этой гигантской провокации вышедшими за те рамки, которые были ей отведены, не оказалось ли, что было недооценено общественное недовольство, накопившееся у народов Советского Союза за полвека изуверской советской власти. Но была и другая, особенно важная после осени 1964 года, задача вполне согласующаяся с довольно популярным в «информированных кругах» представлением о том, что эмиграция евреев из Советского Союза в 1970-1980 годах стала результатом не только политического решения советских властей (граничащего со странным для этого времени либерализмом и заботой о «воссоединении семей» якобы лично Андропова и Брежнева) но в первую очередь крупной советской коммерческо-рабовладельческой операцией с очень узким финансовым коммерческим американским объединением по продаже в Израиль советских евреев.

Есть несколько доводов косвенно подтверждающие эти слухи.

Во-первых, для начавшегося после свержения Хрущева крупномасштабного перевооружения армии, восстановления надводного океанского флота, космической гонки, требовавшей отсутствующее в СССР высокотехнологичное и электронное оборудование нужна была в большом количестве (при том, что многое приходилось покупать через тайных посредников, втридорога) свободно конвертируемая валюта. Но источников ее не было, Советский Союз ничего на Запад не экспортировал, а многочисленные «друзья» в Азии, Африке, Латинской Америке за получаемое «в кредит» из Советского Союза оружие ничего не платили. Хрущев, купивший в 1963 году зерно в Аргентине, расплачивался за него золотом, не только переполовинив советский золотой запас, но и публично показавший слитки «испанского золота» (золотого запаса Испании вывезенного во время гражданской войны в СССР). Цена на нефть была еще не высока, да и ее добыча с трудом покрывала потребности Советского Союза и стран Варшавского договора.

Между тем социалистическая Румыния успешно покрыла часть своей задолжности Западу продажей в Федеративную Республику Германию 250 000 трансильванских немцев (из 350 тысяч всего живущих в Румынии). Об этом теперь все документы опубликованы и с румынской и с немецкой стороны — цена уплаченная ФРГ Румынии, обусловленное количество эмигрантов, сроки их выезда.

Социалистическая Германия, как известно, продавала ФРГ немцев, задержанных при попытке бегства, иногда уже за это осужденных, прямо из тюрьмы Шпандау. О массовой продаже тоже 200-300 тысяч немцев в ФРГ есть опубликованные материалы, в том числе и о доверенных лицах, через которых шли переговоры.

У Советского Союза в конце двадцатых годов тоже был свой, как всегда — передовой опыт торговли советскими гражданами. За время революции многие семьи оказались разделенными, и если те, кто добрался до Парижа, Берлина или Нью-Йорка, оказывались достаточно состоятельными, то они могли, правда, за довольно высокую цену, купить своим родным разрешение на выезд из страны победившей свободы и социальной справедливости. Правда, цена была разной: для тех, кто был еще на свободе (пониже) и тех, кого НКВД успел отправить в Соловки (повыше). Это неравенство НКВД стремился исправить и тех, за кого можно было получить выкуп обычно сразу же арестовывали, чтобы потребовать за выезд и за спасение побольше.

Таким образом, польза была очевидной, практика — отработанной, о нравственных препятствиях и речи быть не могло — лишь бы все оставалось совершенно секретным и не портило высокоморальную репутацию страны победившего социализма. Если все это было в реальности, то тайну удается и до сих пор сохранить. Были и еще некоторые странные совпадения:

– Из СССР выехало ровно столько же евреев, сколько немцев из Румынии и ГДР.

– строго были выдержаны и сроки выезда — десять лет, с 1970 по 1980-й.

– И особенно было любопытным в 1970 году обращение премьер-министра Израиля Голды Меир с призывом к советским евреям ехать в Израиль, к тому же (конечно, с возмущенными комментариями) перепечатанное в паре советских газет . И это из абсолютно закрытой страны, выезд из которой в это время был возможен только как бегство, приравненное к измене родины и наказывавшееся долгим тюремным сроком.

И всему этому совершенно не противоречит ни реальная борьба евреев за выезд — охотно выпускали малообразованных бухарских, дагестанских, грузинских евреев, а хотели уехать и боролись за это московские, ленинградские, киевские профессора и инженеры. Но советские власти не хотели лишать Советский Союз интеллигенции.

Западные дипломаты и русские диссиденты во главе с Сахаровым боролись за выезд или отдельных, наиболее известных людей, или вообще за право свободной эмиграции. Но именно это совершенно не устраивало советское руководство.

А потому знаменитое дело «самолетчиков», с которого якобы начался выезд из СССР и о котором много писали на Западе, возможно, было лишь удобным и даже слегка подготовленным предлогом для этой операции советских властей. Эдуард Кузнецов пишет (и говорил мне) всего лишь о его странностях, но Юрий Федоров (русский участник еврейского отчаянного побега) рассказывал, что после того как они обо всем договорились, наметили план действий и пообещали друг другу никому ни о чем не говорить, не только из Ленинграда, Москвы, но и из Риги начались настойчивые телефонные звонки ко многим из них, с просьбами взять и их для захвата самолета и побега или с вопросами из праздного любопытства – «а в какой день вы решили бежать?».

– О нашем побеге (тайном его замысле) мне кажется знали все, – говорил Юра Федоров.

Тем не менее никого из них не забрали по домам, дождались прихода на аэродром и похоже были очень довольны разыгравшимся публичным действом и скандальными судами, на которых Кузнецов и Дымшиц были приговорены к смертной казни, но потом замененную пятнадцатью годами заключения.

Из воспоминаний Эдуарда Кузнецова ясно, что еще до посадки в самолет они уже знали, что КГБ все известно, понимали, что за ними следят, но тем не менее сознательно шли на эту заведомо обреченную на неудачу операцию, чтобы привлечь внимание всего мира к невозможности нормальному человеку выбраться из СССР, к тому, что наша страна – «большая зона», гигантский концентрационный лагерь для всего населения. Это было особенно важно к 1970 году, когда после отставки Хрущева даже туристические поездки заграницу до этого все более частные и не такие уж сложные и дорогие, практически совершенно были запрещены. Граница опять была «на замке».

То, что Кузнецов, Дымшиц и их товарищи уже преданные, в том числе и несколькими «собеглецами», сознательно и самоотверженно шли в тюрьму, а может быть и на расстрел, но скандальный, но морально ущербный для репутации СССР в мире, понять можно и ничего кроме большого уважения не вызывает. К тому же они воочию показывали в каком отчаянии находится люди в СССР — уж лучше тюрьма или даже расстрел лишь бы не оставаться в «реальном социализме». Но вот почему в КГБ сознательно шли на этот всемирный скандал, почему «самолетчиков» не арестовали а потом не судили до этого, втихую, поодиночке, что могли сделать, да и делали, скажем, с группой Огурцова без всякого труда, а потом так же с «социалистами». И все бы прошло незамеченным. Объяснять все необычайной глупостью КГБ, как это постоянно делал Солженицын — не плодотворно, да и вызывает очень большие сомнения. Может быть, «самолетчики» не зная того и подталкивали серьезные коммерческие переговоры. О тайной торговле людьми Менжинского, «Штази», Чаушеску мы в конце концов узнали. Нет гарантии, что не узнаем и о себе что-то новое.

В любом случае в семидесятые годы КГБ начинает серьезно заниматься еще и еврейскими и немецкими общественными группами, в первую очередь добивающимися выезда из СССР. С немцами все было проще, бороться приходилось с отдельными активистами, по поводу позже созданного «Союза советских немцев» полковник КГБ Кичихин, перечисляя его руководство, однажды сказал мне – «две трети — мои». Евреев было гораздо больше, причем в крупных русских городах (немцев в них частью перестреляли, частью выселили, а новых — не прописывали), среди них были крупные ученые, инженеры, литераторы — все они создавали множество проблем власти — голодовки на центральном телеграфе (30 отказников из Прибалтике — 22 июня 1971 года) в Москве и митинги возле Ленинской библиотеки — каждый год с лозунгами «Свободу узникам Сиона» (с 25 сентября 1975 года), в годовщину расстрела в Киеве ста тысяч евреев немцами в Бабьем Яру (29 сентября) все растущее число людей собирается каждый год на памятный митинг (в 1969 — 300-400 человек, в 1970 — 800, в 1971 — тысяча). Каждый год выступает Виктор Некрасов, приезжают правозащитники из Москвы и Ленинграда. В Риге в 1970 году в годовщину расстрела еврейского гетто (29 ноября) на Румбольском кладбище собралось до 22 тысяч человек. В 1974 году с 1 по 5 июня проходит международная сессия научного семинара Воронеля «Математика и физика в приложении к другим наукам» – один из докладчиков Андрей Сахаров. В 1976 году научная сессия «Еврейская культура в СССР: состояние и перспективы», 12 апреля 1980 года международная сессия научного семинара Браиловского. На этот раз даны визы иностранным участникам.

Уже летом 1973 года в Пятом управлении КГБ появился специальный отдел (восьмой), который лично курировал Филип Бобков, и задачей которого было «выявление и пресечение акций идеологической диверсии подрывных сионистских центров». А то ведь подумать страшно с желтыми звездами на одежде 44 человека пошли к зданию Центрального комитета КПСС.

То есть выезд евреев из Советского Союза, может быть, и принес ощутимый доход, но и создал очень большие проблемы. Но после этого выезд евреев из СССР, как результат возмущения во всем мире уже ни у кого не вызывал удивления.

Теперь к откровенным репрессиям прибавилась сложная и забавная игра КГБ по «воссоединению семей». Десятки тысяч евреев и неевреев пытаясь сбежать из СССР становились диссидентами. Сотни тысяч уходили от советской жизни в православную и многочисленные «катакомбные» церкви изредка требуя выезда из СССР по религиозным соображениям. Многим это удавалось. «Воссоединение с семьями» в Израиле тоже было непростой и разнообразной работой КГБ. Иногда оно использовалось для завуалированной высылки из СССР тех, кто заграницей «комитету» казался менее опасным, совершенно независимо от национальности. Толе Марченко было предложено уехать по израильскому вызову. Многие, высылаемые таким образом, евреи и неевреи доехав до Израиля, а иногда уже из Вены, или Рима, где осуществлялось первоначальное распределение эмигрантов, уезжали в Париж, США или Канаду.

Толя, в отношениях с КГБ человек прямой и жесткий, по удобным для них правилам играть не хотел и на предложение «воссоединиться с семьей в Израиле» ответил, что уехать из СССР он согласен, но не в Израиль, а сразу же в США или Францию и как политический эмигрант, а не бедный родственник. Так из СССР после Троцкого не выезжал ни один человек, уже через несколько месяцев для Толи начался новый и последний срок лагеря и тюрьмы.

У меня примерно тогда же — в мае восьмидесятого года, в почтовом ящике оказался конверт с приглашением всей семьи от каких-то мифических родственников в Иерусалиме. Мою абсолютно русскую тещу Зою Александровну Кудричеву называли в приглашении для пущей убедительности Зоей Абрамовной, но самым поразительным было наличие самого приглашения — те, кто действительно хотел уехать в Израиль и имел там подлинных родственников, никак не мог получить от них приглашения — на почте они всегда перехватывались. Почта и была тем ситом, где определялись те, кого готовы отпустить, и отсеивались те, кого выпускать из СССР нежелательно. Кому-то удавалось получать приглашения через голландское посольство, представлявшее в СССР интересы Израиля (дипломатические отношения были разорваны), или через отважных туристов, зашивавших приглашения в подкладку пальто или куртки (документы, книги, рукописи в СССР провозить было категорически запрещено).

Тогда в ОВИР’е начали требовать от желающих «воссоединиться» не только приглашение, но и почтовый конверт со штемпелем советской почты, в котором оно получено. У меня же в ящике лежало это приглашение, в почтовом конверте со всеми штемпелями, но ехать в эмиграцию я не хотел, считал, что жить надо в своей стране, как бы это ни было сложно, и сумел убедить в этом жену. Тогда мы не знали, что основной платой за этот отказ будет жизнь нашего сына Тимоши.

Я, естественно, никуда с этим приглашением не пошел, но месяца через три, уже устроившись кое как в Боровске: в Москве и Московской области мне жить после возвращения из тюрьмы было запрещено, меня неожиданно вызвал к себе капитан МВД, осуществлявший за мной надзор — я не мог выезжать из Боровска, выходить рано утром, поздно вечером и ночью из дому и так далее, но мог раз месяц, по его разрешению и путевому листу, с отметкой при въезде и выезде в московской милиции, приезжать на три дня к жене и детям.

На этот раз он меня начал расспрашивать, где я был во время поездки в Москву в прошлом месяце, а потом объяснил, что вскоре после того как электричка, в которой я ехал, прибыла на Киевский вокзал в доме неподалеку была обнаружена в ванне убитая женщина. Капитан не очень настаивал на том, что именно я ее убил, его рассказ был пока не обвинением, но довольно явной угрозой. Под конец он спросил:

– Почему вы не хотите уехать Григорьянц? Вам же все здесь не нравиться…

– Мне здесь вы не нравитесь, а без вас в России много хорошего.

Услышав об этом Лара Богораз рассказала мне, что так же на этот вопрос ответил и Толя.

Чуть позже, появились еще два важных фактора резко усиливших все протестные движения. Высланный из СССР Солженицын на гонорары от «Архипелага ГУЛАГ» основал «Русский общественный фонд помощи политзаключенным». Алик Гинзбург стал его первым руководителем внутри Советского Союза. Довольно скоро, как того и требовал устав фонда, политзаключенные самых разных политических взглядов стали через сотрудников фонда получать чаще всего не очень значительные, но включаемые в каждую прошедшую в лагерь или тюрьму посылку или бандероль, какие-то важные вложения от фонда: витаминизированные конфеты, бульонные растворимые кубики (не советские, которые были отвратительными, а зарубежные, чаще всего — израильские). Семьи политзаключенных, в первую очередь имевшие детей, получали ежемесячную небольшую, но очень важную дотацию к их нищим советским бюджетам. Это не только, как «Хроника текущих событий», а с 80-го года – «Бюллетень «В» способствовало внутреннему единству оппозиционного движения в СССР, связям между различными его ветвями, но и активизировало помощь политзаключенным, ощущение своего внутреннего единства с ними у десятков тысяч людей по всей стране, вовлеченных в дело помощи советским политзаключенным. Солженицынский фонд, как «Хроника текущих событий» и «Бюллетень «В», очень расширяя прямо диссидентскую и активно сочувствующую ей среду в Советском Союзе.

Наконец, важнейшим фактором активирующим общественное движение в Советском Союзе стало подписание осенью 1975 года Хельсинкских соглашений. Для СССР эти соглашения были очень важны поскольку на мировом уровне подтверждали незыблемость европейских границ установленных Сталиным в конце мировой войны.

Однако, как следует из воспоминаний расстрелянного Мельника — внука доктора Боткина, руководителя спецслужб генерала де Голля, именно ему удалось уговорить западных дипломатов включить в Хельсинкские соглашения так называемую «Третью корзину», то есть обязательства в области прав человека, закрепляющие основные положения Устава ООН и конвенций о правах человека уже на уровне межправительственных соглашений. В Кремле были так рады формальному закреплению послевоенных границ, что на «Третью корзину» большого внимания не обратили, да и выполнять обязательства о свободе слова, свободе въезда и выезда и другие права человека, конечно, не собирались и Советский Союз даже оказался одной из немногих стран, напечатавших эти соглашения для массового читателя (не могу забыть своего удивления, когда я, находясь в камере тюрьмы «Матросская тишина» стал читать их, кажется, в газете «Известия»).

Но как правильно рассчитал Мельник «Третья корзина» стала важнейшей опорой диссидентского движения в Советском Союзе. Сперва в Москве — по инициативе члена-корреспондента Академии наук Юрия Орлова, – а потом и в других республиках, начали создаваться Хельсинкские комитеты — общественные группы по контролю за выполнением хельсинкских соглашений. Конечно, взятые на себя обязательства почти не мешали советскому руководству и нарушать все без исключения пункты соглашения и одного за другим арестовывать членов как Московской, так и Украинской, Армянской, Литовской и других Хельсинкских групп. Но вместо арестованных в группы приходили новые члены, хельсинкские группы передавали теперь уже не только в самиздат и зарубежную печать, но и в аппарат ОБСЕ, в особенности перед предстоящими сессиями все новые юридически бесспорные документы (у Московской Хельсинкской группы их более сотни) — документы о нарушениях прав человека в Советском Союзе и в соответствующих подкомитетах советские дипломаты вынуждены были давать объяснения, хотя бы в какой-то степени уступать довольно настойчивым (иногда) американским и европейским обвинителям, некоторых из членов хельсинкских групп отправлять не в лагеря и тюрьмы, а на Запад. Впрочем, КГБ, естественно, это использовал, как и еврейскую эмиграцию для засылки туда своей агентуры, что и привело в начале 80-х годов к роспуску Московской Хельсинкской группы.

8. Виктор Луи, как иллюстрация широкого диапазона работы КГБ и потеря мемуаров Хрущева.

Впрочем, самым жестким ответом на рост и диссидентского и еврейского движения должен был стать взрыв в московском метро, о котором уже шла речь выше и от использования которого КГБ пришлось отказаться, как я уже писал в главе о созданной Андроповым при 7 Управлении группе «Альфа», Этот взрыв был по всем данным именно ее работой. Здесь стоит обратить внимание, на то значение, которое придал Андропов казалось бы второстепенному управлению в КГБ — Седьмому (наружному наблюдению), но зато руководимом одним из последних, не уволенных из КГБ при Хрущеве сотрудником Судоплатова генералом Александром Бесчастновым. Именно здесь, как потом в почти второстепенном управлении нелегальных операций, где он стоял на партийном учете, Андропов создает другую террористическую группу («Вымпел»). Именно здесь, конечно, не случайно работает доверенное лицо Андропова полковник (потом — генерал) Кеворков, который налаживает нелегальную прямую связь с Вилли Брандтом — канцлером Федеративной республики Германии. Вообще, Седьмое управление КГБ под руководством Андропова явно начинает выполнять несвойственные ему функции.

А потому не кажется случайным, что судя по очень деликатным воспоминаниям Кеворкова, именно он (планируя их с Андроповым) руководил работой Виктора Луи. Как мы уже предположили, в намерения Андропова совсем не входило полное уничтожение (после изобличения в организации взрыва) диссидентского и еврейского движения в Советском Союзе. Опасности они большой не представляли, действовали в довольно узкой (в это время) и изолированной среде и скорее были нужны (как и активная реклама и помощь со стороны КГБ Народно-трудовому союзу), в качестве оправдания в глазах советского руководства безмерного роста КГБ вообще и Пятого управления в особенности, практически начавших к 1977 году контролировать все стороны жизни советского государства. Замысел, вероятно, состоял в том, чтобы как и в деле Якира и Красина не столько подвернуть репрессиям сотни человек, сколько показать — в первую очередь Политбюро — значительность и масштаб противника — протестного движения в СССР.

Но в 1977 году ошибкой КГБ стал выбор явно еврейского следа во взрывах в метро. Уже в 1970 году явный, а не скрытый эффект от только что организованного КГБ (чтобы скрыть факт продажи разрешения на выезд из СССР 250 000 евреев), дела «самолетчиков», оказался, хотя и достигшим своей цели — скрыть торговлю евреями, но вызвал такую волну протестов против антисемитизма в СССР, принятие в США поправки «Джексона-Вэника», резко ограничивающей возможности СССР на мировой арене, что расплата за дело «самолетчиков» возможно оказалось выше дохода от торговли евреями. В статье Виктора Луи на Западе был тут же выделен намек на участие евреев в террористическом акте и в результате компания была свернута, вместо евреев появились армяне и эта «рекламная» компания КГБ не получила развития. Конечно, о людях погибших в метро, трех несчастных расстрелянных армянах никто не думал.

Впрочем, многие другие операции Луи были гораздо более успешными. Среди наиболее известных — вывоз заграницу второго экземпляра «Двадцати писем к другу» Светланы Аллилуевой. Эта книга, что не привлекает особого внимания исследователей, потому что малоизвестна в СССР, дважды сыграла важнейшую роль во внутриполитическом положении в нашей стране. Сперва именно она и бегство Аллилуевой из Советского Союза послужили поводом для отставки ничего не подозревавшего Семичастного. Вероятно, он знал, что Светлана Иосифовна пишет книгу, что его — по представлениям хрущевского времени — мало волновало. Ну, пишет, к тому же хвалит, пытается оправдать отца, все сваливая на Ежова, Берию и других. Характеристика книги данная КГБ ЦК КПСС была вполне спокойной и объективной:

«В книге Светланы Аллилуевой обращает на себя внимание то, что Сталин характеризуется только с положительной стороны, подчеркивается его огромная работоспособность, скромность, аскетизм, любовь к народу, ненависть к пышности и презрение к касте. Вина за преступления возлагается на Берию и Систему, перед которыми даже сам Сталин был бессилен».

Возможно, Семичастный даже знал, хотя тогда такой жесткой слежки, как при Андропове, не было, всех не прослушивали, что Аллилуева отправила с мужем рукопись книги в Индию. Ну, будет издана где-то практически хвалебная книга о Сталине — по нынешним временам даже неплохо. Выпускать на похороны мужа Семичастный Аллилуеву не собирался. Сделал это вопреки его мнению Косыгин (член Политбюро, а Семичастный всего лишь кандидат в ЦК КПСС), помешать Семичастный не мог и еще не понимал, что за этим последует. Возможно, Косыгин сознательно участвовал в ловушке для Семичастного, выпустил Аллилуеву не из гуманных соображений, а рассчитав все последствия и желая ослабить еще более Шелепина, создав повод для отставки Семичастного – это было вполне тогда в интересах Косыгина.

Но когда Аллилуева попросила убежища в американском посольстве, книга была самым невыгодным для нее образом, ничего не понимавшей в западной жизни, законах, подписанных договорах, передана американскому издательству «Харпэр энд Роу» для издания в США и Канаде, по-видимому, уже у Андропова появилось желание использовать ее еще дважды. Во-первых, надо было погасить напряженное удивление западных читателей по поводу СССР, из которого бегут даже такие известные люди. Во-вторых, можно было заработать на ней столь остро необходимую СССР конвертируемую валюту — да еще в немалом количестве.

В последнем интервью, взятом у Аллилуевой М.Б. Лещинским и А.В. Петровой, находим подробный и внятный рассказ о деятельности в связи с этим Виктора Луи, хотя, по-моему, с ошибочным объяснением ее задач.

- Наиболее действенной, – пишут интервьюеры, оказалась провокация с публикацией фрагментов рукописи в западногерманском журнале «Штерн» под заголовком «Мемуары Светланы» с комментариями некоего Виктора Луи. Этот корреспондент лондонской газеты, бывший при этом советским гражданином и, что совершенно очевидно, агентом КГБ, уверял, что знаком с Аллилуевой. Именно она якобы передала ему вариант рукописи и фотографии. Сама же Светлана заверила нас, что никогда не была знакома с этим Луи. Фотографии и рукопись были просто похищены из запертого ящика ее письменного стола. Скорее всего, это было сделано во время более раннего негласного обыска или посещения московской квартиры Виктором Луи для интервью с Иосифом и Катей. А мы уже знаем, что детям было настойчиво рекомендовано [не – С. Г.] общаться с зарубежной прессой.

Из интервью Светланы Аллилуевой:

«Расчет был на то, что до издания книги весь мир узнает о ней из «варианта» Виктора Луи и потеряет к ней всякий интерес. К тому же его «вариант» и комментарии подчеркивали главные пункты пропагандистской кампании против меня: «сумасшедшая с повышенной сексуальностью и главный помощник своего отца». Невинная история с Каплером, о которой я вам рассказывала, была раздута до «страстного романа с оргиями». «Пахнущие табаком поцелуи отца» превратились в заголовок «Мой отец был хорошим человеком». Все это было совершенной бредятиной, рассчитанной одновременно на задавленных пропагандой советских людей и на ничего не знающих западных читателей. Оказалось, что я всю жизнь находилась под наблюдением психиатров, носила бриллианты Романовых, ела с золотой посуды, о чем мы с вами уже говорили, жила в бывшем царском дворце. Больше того, отец советовался со мной по политическим вопросам, я вела дом, без меня не принималось ни одного важного решения. Договорились даже до того, что я присутствовала при подписании секретного пакта с Риббентропом в 1939 году (тогда была еще ребенком), а в Швейцарию я поехала, чтобы взять деньги, положенные отцом в тамошние банки.

В лондонской «Дэйли экспресс» Луи опубликовал и фотографии, украденные из моего письменного стола. Заголовок был дан совершенно идиотский: «Секретный альбом Сталина». Имена, даты, факты – все было перепутано. Но особую боль вызывали появившиеся на страницах газет фотографии детей на фоне знакомых до боли книжных полок в нашей московской квартире. Ося и Катя выглядели такими несчастными, растерянными. А вопросики им задавали подходящие, типа: «Сколько еще мужей было у вашей матери?»

Причина была другой, простой, но очень важной. К тому же дело было совсем не в дискриминации книги и создании проблем для Светланы Иосифовны. В 1977 году Андропову и Брежневу нужно было получить решение Политбюро о резком расширении и численности, и возможностей КГБ. Для этого нужен был скандал, ясно показывающий, как плохо работал КГБ в прежнем, еще хрущевском его составе. Книга Аллилуевой давала эту возможность. Американское издательство не озаботилось закреплением за собой прав на переводы на другие языки и издания в Европе. К тому же у Светланы Иосифовны с собой не было ни фотографий, ни вообще того, что украшает издание и делает его привлекательным.

В Англии было издательство, существующее на деньги КГБ и выполняющее его задания. Именно туда Луи и отдал второй экземпляр рукописи Аллилуевой – приличное издательство, конечно, не взяло бы рукопись неизвестно у кого при живом авторе. Но Аллилуева защищать свои права еще не умела, а американское издательство за собой этих прав не закрепило. В Англии были изданы роскошные, гораздо лучше американского, издания по-английски и по-русски, отвратительная, незаконная и скандальная публикация в «Шпигеле», осуществленная, видимо, тоже своим для КГБ человеком, лишь подбавила керосина в огонь. И хотя книга Аллилуевой оставалась такой же невинной с советской точки зрения, Политбюро согласилось резко расширить возможности КГБ, по сути говоря, – его значение в стране и за рубежом.

Более простой, хотя и гораздо более значимой и до сих пор не понятой, была и до сих пор остается операция Виктора Луи с «Воспоминаниями» Хрущева. Были использованы два обстоятельства: реальное представление Хрущева и его семьи о возможностях КГБ, да еще получившего специальный приказ из Политбюро (а Хрущева дважды вызывали в ЦК и требовали, чтобы он перестал диктовать мемуары), и безумная наивность Сергея Никитича Хрущева, которому осторожно внушили, что есть такой человек – Виктор Луи, который может вывезти на Запад магнитофонные пленки с воспоминаниями. Конечно, можно было устроить нелегальный обыск у Хрущева и мзъять наговоренные им кассеты. Но уверенности в том, что это пройдет тихо, не вызовет скандала, и что Хрущев не начнет восстанавливать свои мемуары — все же не было. Избранный вариант был гораздо удобнее. И Сергей Хрущев сам отдал их в КГБ, да еще подарив Комитету, формально – Виктору Луи, все финансовые и издательские права на записки отца. Впрочем, уничтожены они не были, действительно были вывезены Луи на Запад, но сразу же оказалось, что значительные куски на кассетах стерты, да еще было неизвестно, все ли кассеты попали к американскому издателю. Луи потом говорил, что стерли только нелестные характеристики маршала Гречко, чтобы избежать проблем с Министерством обороны. Во-первых, и это не такой пустяк. Хотя Хрущев старался военных секретов не выдавать, но вполне мог не удержаться от воспоминаний о том, как сохранил мир от опасности ядерной войны, а Западную Европу – от советской оккупации, когда Гречко пришел к нему с этим проектом. В результате единственным опубликованным свидетельством этой попытки Министерства обороны развязать ядерную войну и оккупацию всей Европы остались воспоминания самого Сергея Никитича.

Но во-вторых, и это важнее всего, невозможно себе представить, чтобы Хрущев в своих воспоминаниях ни слова не сказал о том, что было самым важным в его жизни в последние годы у власти – о запланированной им гигантской политической реформе, новой Конституции, о которой он должен был объявить всего через месяц после пленума, на котором был отправлен в отставку и на котором «его товарищи» не дали ему сказать об этом даже членам ЦК КПСС. В его воспоминаниях, по сути дела, в его завещании это бесспорно должно было быть, но не оказалось, и нам приходится собирать следы самого главного дела жизни Хрущева, итога его жизни по крохам, по случайным упоминаниям.

И все же самым странным из известных «литературных» дел Виктора Луи было на первый взгляд самое простое – привоз в редакцию энтеэсовского журнала рукописи изъятого КГБ на обыске у Теуша в 1966 году романа Солженицина «В круге первом», где КГБ пошел на то, чтобы разоблачить своего агента. «Значит, Солженицын был важнее», – говорит в фильме о Луи полковник КГБ. Но о Солженицыне нужно писать отдельно.

Но сама судьба, возможности, которые были предоставлены Виктору Луи (псевдоним Виталия Левина), довольно заурядному лагерному стукачу сталинского времени (по уже цитировавшимся воспоминаниям сидевшего с ним в одном лагере Фрида), – самая характерная иллюстрация как бесконечно выросших возможностей КГБ СССР со времен Хрущева и руководителей «комитета» при нем, в андроповско-брежневский период истории КГБ.

Но с другой стороны, судьба Виктора Луи – характерный перечень безмерно выросшего разнообразия действий, приемов, усвоенных теперь уже внутри страны советскими спецслужбами.

Когда в эпоху Хрущева было задумано в КГБ уже описанное соблазнение и шантаж французского посла в Москве Мориса Дежана, единственным подходящим домом оказалась дача председателя КГБ генерала Серова, единственным катером для прогулки – обычный милицейский, который срочно пришлось перекрашивать и приспосабливать для прогулок. В качестве агента, налаживающего дружеские связи – генерал Грибанов, начальник Второго главного управления, а статистами были готовые на любые услуги КГБ супруги Михалковы.

Теперь у довольно важного, но все же всего лишь порученца Андропова Виктора Луи был свой особняк в Москве, до которого было далеко и даче Серова, и дому самого Хрущева, коллекция иностранных машин была вполне соразмерна со средней коллекцией в Европе, а уж то, что ему позволялось на территории Советского Союза, невозможно было себе представить в любой год советской власти после 1917 года. Луи издавал частный журнал УпДК (Управление по обслуживанию дипломатического корпуса) – структуры КГБ для внедрения в посольства, корреспондентские пункты, зарубежные торговые представительства своей агентуры в качестве шоферов, горничных, секретарей, нянек для детей. Но Луи в этом журнале организовал прием платной (частной) валютной рекламы. Еще более фантастическим проектом Луи было создание в СССР сети валютных магазинов «Березка», где все, советские и иностранные граждане, располагающие иностранной валютой или появившимися валютными сертификатами (которые, называясь рублевым эквивалентом внутри страны приравнивались к конвертируемой валюте и могли быть использованы не только наравне с ней, но к тому же по фантастически выгодному советскому официальному курсу) могли по льготным даже для европейских стран ценам приобретать зарубежные и лучшие советские продукты питания, а так же многие другие недоступные советским людям товары. Не думаю, что миллионные доходы от «Березки» Внешторг и КГБ полностью отдавали Луи, но, вероятно, и здесь была какая-то его доля, как отца-основателя.

Столь же коммерчески выгодными (и это в коммунистическом Советском Союзе, где перепродажа американских джинсов каралась многолетним тюремным сроком) были и для Луи, и для КГБ издания вывезенной им из страны «антисоветской» литературы. Вдвоем с известным своим сотрудничеством с КГБ английским издателем Алеком Флегоном (Олег Васильевич Флегонт) — директором «Флегон Пресс» он не только ограбил Светлану Аллилуеву незаконной публикацией ее книги с фотографиями, полученными у ее детей и в более роскошном и привлекательном виде, а у Сергея Хрущева просто получил все финансовые права на любые издания воспоминаний Никиты Сергеевича (и это кроме их редактирования). О еще более интересных играх с Солженицыным и многими его книгами будет написано ниже, а сейчас надо лишь заметить, что действия Виктора Луи – это очень характерная черта новой внутренней и внешней политики Комитета государственной безопасности при Андропове, сочетавшей безграничную и изощренную жестокость с неожиданно довольно мягкими средствами воздействия, учитывая условия советской жизни на других общественных деятелей, писателей, представителей художественной интеллигенции. Андропову явно нравились эти игры. Особенно большое значение в формировании, а в эти годы – в последовательном удушении общественного мнения, как всегда в русской истории, имела художественная литература.

9. КГБ и советская литература при Андропове и его первая попытка опереться на национально-патриотическое движение.

Её хотя бы относительную свободу, конечно, в первую очередь формировали первые же после 1953 года действия Хрущева.

Статья Померанцева «Об искренности в литературе», роман Дудинцева «Не хлебом единым» и еще не изданный, но неосмотрительно прочитанный Твардовским группе советских писателей «Василий Теркин на том свете», конечно, были реакцией на осторожное дуновение ветерка оттепели, отказа от чудовищного сталинского режима.

Движение, начатое Хрущевым, Сусловым, Фурцевой, Микояном в общественно-политическом смысле в культуре, в идеологии, в изменении бытовых реалий, конечно, с большой долей условности и пренебрегая множеством противоречий, откатов назад и даже прямых временных отказов от этого курса и, наконец, не преодоленной внутренней агрессивностью и авантюризмом, все же можно назвать неуклонным приближением к основным ценностным ориентирам европейской социал-демократии. И в этом движении, особенно заметном и важном в культуре и общественной жизни, все большей открытостью страны, все новой и новой, приоткрывающейся после тюремного сталинского мрака, страницей ее истории (часто – трагической), в совершенно дикарском «открытии» подлинной жизни в окружающем мире (к примеру, поездки по Франции и Америке Виктора Некрасова), да к тому же еще с совсем иным отношением к качеству художественного произведения, – в центре этой традиции по русской двухсотлетней привычке стоял журнал «Новый мир». По сути, именно он и был центром оппозиционного движения в СССР – того самого соревнования «постепеновцев» и «нетерпеливцев», о котором в годы предыдущих – александровских великих реформ писал Салтыков-Щедрин. Правительственные «постепеновцы» с помощью цензуры сдерживали «нетерпеливцев» из «Нового мира», однако не давали его уничтожить бесспорному просталинскому коммунистическому большинству ни в Союзе писателей и большинстве других журналов, ни еще не приобретшему решающего влияния в стране армейскому руководству. Суслов безуспешно пытался создать равные возможности и Твардовскому, и Кочетову, на обсуждениях в Союзе писателей либеральные советские историки литературы постоянно упоминают Михаила Суслова как главного идеолога, лидера подавления демократического общественного мнения в СССР, но почему-то не упоминают, что именно редактор журнала «Октябрь», оголтелый сталинист и основной противник Твардовского Всеволод Кочетов главным своим врагом считал как раз Суслова, по инициативе которого был не просто обруган, но запрещен антисемитский роман Ивана Шевцова «Тля», любимого автора журнала «Октябрь». Движение к ценностям европейской социал-демократии в просталинской среде уже тогда, в 1960-е годы, называли «еврейским».

Забавно при этом, что бесспорный центр русского демократического движения в те годы – журнал «Новый мир» обладал одной важной особенностью в хрущевскую эпоху, связанной, естественно, с личностью и творчеством главного редактора. Твардовский, будучи, бесспорно, очень крупным поэтом, был продолжателем (и блистательным ее завершением) крестьянской струи в русской поэзии – поэтов Ершова, Никитина, Сурикова, в советское время – Исаковского, а по своим нравственным и эстетическим симпатиям сделал «Новый мир» продолжателем русской критической литературы второй половины XIX в. с журналом «Русское богатство» и «натуральными» очерками Глеба и Николая Успенских, Слепцова, Помяловского. Твардовскому удалось найти и по сути дела воспитать новую русскую деревенскую прозу, начиная с Овечкина, с Ефима Дороша и таких первоклассных, в сравнении с советскими, прозаиков, как Василий Белов, Можаев, Распутин, Астафьев, Абрамов, Шукшин. А.А. Фоменков в своей работе о неудачной политической деятельности либеральных и национал-патриотических организаций вполне разумно пишет:

- мы не готовы утверждать, что в сельской местности в ареале традиционного расселения русского народа осуществляется в чистом виде отрицательный отбор, но не имелось по большому счету и оснований видеть в русской деревне кладезь исконных ценностей и идеал для подражания для «переродившихся», «оторвавшихся от корней», «морально неполноценных» горожан.

То есть практически критические (а не социалистические) реалисты и деревенщики, бесспорно подняв до достойного уровня состояние русской прозы и натурального очерка, оставались в рамках глубоко архаической для русской литературы традиции, да и сами волновавшие их проблемы (при бесспорной ценности восстановленного ими нравственного начала) были уже далеко не главными в то бурное хрущевское десятилетие, которое обещало кардинальные перемены и в жизни русского народа, и в будущем того сложного государственного механизма, которым был Советский Союз.

Поскольку я уже процитировал очень любопытную работу Фоменкова, посвященную 1980-м годам, то есть более позднему времени, чем то, о котором я сейчас пишу, сразу же (поскольку мне представляется это важным) скажу, что, как прямо намекает Фоменков, КГБ аккуратно дирижировало «социал-демократическим» и «националистическим» движениями в СССР, позволяя им соперничать друг с другом и тем самым ослабляя оба, не давая им стать реальной опасностью для правящего режима. В три с лишним десятилетия с 1960-х до 1990-х годов, когда можно было реально говорить о существовании этих двух несходных общественных движений, менялось руководство и КГБ и ЦК КПСС, менялись и цели, и методы, как внутренней (да и внешней) политики Советского Союза, так и способы взаимодействия с общественными движениями в стране. В эти разные времена советским руководством в своих интересах выдвигались разные общественные группы – об этом в дальнейшем и будет речь, но парадоксально, что в пору расцвета «Нового мира» – в конце 1950-х – первой половине 1960-х годов – именно в нем, причем одновременно, зародились, нашли мощную опору как деревенская проза, в последующие годы неотделимая от национально-патриотического движения, так и «социал-демократическое» с очевидной ориентацией на европейское развитие России, на основе которого и выросло диссидентское движение.

При всей – вполне очевидной – симпатии Твардовского к «деревенщикам», именно в «Новом мире» печатались мемуары Эренбурга «Люди, годы, жизнь…», «Театральный роман» Булгакова, фрагменты «Поэмы без героя» Ахматовой, не говоря уже об отделах критики и публицистики, ориентированных на более свободное, то есть европейское, а не советско-пропагандистское понимание истории. При всей нелюбви Твардовского к искусству авангарда именно в «Новом мире» появилась единственная серьезная и объективная статья о 65-м томе «Литературного наследства» – «Новое о Маяковском». Ее автор – Андрей Турков, совершенно не считаясь буквально с морем возмущенно-охранительных статей, появившихся буквально во всех советских СМИ (кажется, кроме «Правды»), спокойно оценивал реалистичность воссоздания в томе составителями и авторами подлинной трагической судьбы крупного поэта, превращенного в результате собственного стремления как-то приспособиться к кровавой эпохе и воле Сталина, начертавшего на письме Лили Брик, что он – «лучший и талантливейший поэт советской эпохи», в одну из важнейших опор соцреалистической литературы. Важно было еще и то (и вызывало дополнительную озлобленность советских критиков), что вместе с реальной теперь фигурой Маяковского, в мир легального изучения, издания, экспонирования в музеях должно было возвращаться трижды обруганное и отвергнутое, часто – физически уничтоженное литературное и художественное искусство русского (да, собственно, и европейского) авангарда, от которых при серьезном и объективном отношении к Маяковскому отделить его было невозможно. Было и еще одно, так и не осознанное открыто в России, подспудное понимание того, что практически все ветви авангарда, казалось бы в советские годы такие неотделимые от советской идеологии и советской в том числе и наиболее вульгарной пропаганды с ее культом массы, колонны, строя, коллектива. Между тем, это была чисто советская болезнь искусства авангарда так характерно и трагически проявившаяся у Маяковского, и основанная лишь на случайных биографических подробностях и, конечно, на стремлении не просто по человечески выжить, но и стать центральными фигурами, знаменосцами новой эпохи. Как передавал мне Игорь Александрович Сац, первый председатель советского Союза художников Давид Штеренберг в последние годы говорил ему: «Я могу рисовать так, как они захотят, но они не говорят мне, как им надо, а только бранят мои картины».

Но по природе своей искусство авангарда во всем мире, да и в России до революции глубоко индивидуалистично, и враждебно всякой толпе, массе, коллективу. И не будь кровавого советского террора, советский авангард, возможно, слегка переболев, конечно, вернулся бы к внутренне необходимому ему гимну человеческой индивидуальности, непохожести на другого. К несчастью, своего Каммингса русский авангард так и не дождался, но эту подспудную его индивидуалистическую сущность остро чувствовали (и ненавидели) теоретики, практики и начальники пролетарского искусства.

О наиболее важном литературном выборе «Нового мира» доандроповского времени – между публикацией «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына и отказе в публикации Шаламова речь пойдет в главе о Солженицыне, а пока, как и следует в этой главе, перейдем к андроповско-брежневскому времени. До отставки Семичастного Суслову еще удавалось сохранять определенное равновесие в общественно-литературном мире Советского Союза, отдавая, кстати говоря, тайное, но бесспорное предпочтение Твардовскому и «Новому миру», что совершенно не было понято в либеральной советской среде. Между тем, разгонять Союз советских писателей Суслов не хотел и не мог, других писателей у него, как и у Сталина, не было, почти все члены Союза, а в особенности его руководители и редакторы журналов – были сталинского поколения и совершенно не желали разрушения мира, который так удобно был для них устроен. Но именно «Новый мир» его и разрушал – одна гораздо более высокая, чем им была доступна, планка литературного мастерства чего стоила. А тут еще она была соединена с той, заявленной еще Померанцевым, искренностью в литературе, которая просто разрушала мир, где они с таким трудом и комфортом устроились. Без помощи Суслова (руками Черноусана и даже Лебедева – помощника Хрущева) Твардовский с его журналом давно уже был бы уничтожен и забыт, как многие другие талантливые поэты, но до Андропова он регулярно включался Секретариатом ЦК в список членов ЦК, да и журнал, на который в Советской Армии (по приказу Епишева) не разрешалось подписываться, да и вообще подписка была строго регламентирована, выдерживая постоянные сражения с цензурой, задерживая номера и уже заявленные публикации, тем не менее продолжал выходить, оставаясь и лучшим, и самым влиятельным в советском, при Хрущеве противоречиво двигавшемся к европейской жизни а потому последовательно менявшемся, обществе.

Но с устранением Хрущева, резко возросшем влиянии на пропаганду и СМИ в Советском Союзе начальника Главного политического управления армии Епишева и прихода в КГБ Андропова положение резко изменилось. Не то что о поддержке «Нового мира», но даже о сохранении столь излюбленного Сусловым баланса общественных сил речи больше не было. К тому же и Шелепин к 1968-му году был практически съеден, его «план» был отвергнут, соответственно и поддержка европейски ориентированной (но глубоко и тайно) советской интеллигенции, которая должна была влиять на общественные круги Запада, тоже становилась ненужной и даже вредной. Танки, по мнению советских маршалов, были гораздо надежнее.

Соответственно и у Андропова появились совсем новые приоритеты для поддержки в российском обществе, которое в это время еще существовало, но лучше было и от него вовсе избавиться. Если еще в 1966 году Суслов, лучше самого Твардовского понимая значение «Нового мира», спасает журнал, угрожая Твардовскому партийной дисциплиной, если он после принудительной отставки членов редколлегии Дементьева и Закса сам в знак протеста подаст в отставку, то уже через три года после «освобождения» еще четырех членов редколлегии (Игоря Саца, Лакшина, Кондратовича и Виноградова) ни о каком хотя бы равновесии думать уже не приходится, Твардовский тут же подает в отставку и «Нового мира» в том его значении – центра русского общественно-демократического движения в СССР – больше нет. В споре с агрессивно-коммунистической «Молодой гвардией» и журналом «Огонек» «Новый мир» потерпел сокрушительное поражение. Оно было отражением формулы теперь на время объединившихся в ЦК Шелепина и Епишева:

- Мы должны внушать, что война неизбежна.

Естественно, КГБ во главе с Андроповым был на их стороне, на стороне «Молодой гвардии» и «Огонька», открыто националистического и антисемитского журнала «Наш современник» – органа Союза писателей РСФСР.

Внешне это выглядит не так трагически: Косолапов, назначенный главным редактором, все же не Анатолий Софронов, и пытается сохранить у журнала «приличное» лицо. В этом ему вынужденно помогают сотрудники редакции, которым некуда уходить и почетных должностей, как Дементьеву, Лакшину, которым никто не предлагает. К тому же они, в первую очередь заведующая отделом прозы – основным в журнале, Анна Берзер, не понимая до конца значения журнала во всей своей цельности – как центра общественно-демократического движения в Советском Союзе, считают, что нужно сделать все, чтобы хоть что-то сохранить в журнале, не понимая, что это уже совсем другая роль в стране, в русской истории. Виктор Платонович Некрасов тоже мне тогда говорил, что в их с Берзер позиции главным было представление о том, что несмотря на все общественно-политические схватки, литература должна прорываться к читателям, и если его печатает уже не Твардовский, а Косолапов, то он будет печататься у Косолапова. На первый взгляд, в этом был резон, но результатом для самого Некрасова, кроме единичной публикации стали обыски КГБ и отъезд из СССР. Благодаря этому уничтожение основного центра демократического движения в СССР властям удалось произвести осторожнее и тише, чем это могло произойти. В свою очередь и сам Твардовский, и редакция «Нового мира», и наиболее радикальная часть либеральной русской интеллигенции, не понимая смысла вынужденных спектаклей Хрущева в Манеже и на встречах с советской интеллигенцией, тоже сперва не особенно плакали об его отставке, поняв далеко не сразу, чем она стала и для истории России, и для того самого журнала «Новый мир». И никакой общественной защиты Хрущева, курса Хрущева в СССР не было. Все демократически, европейски ориентированные части российского общества не понимали как следует друг друга, не понимали важности взаимодействия, поддержки друг друга, и были уничтожены последовательно и поодиночке.

Переход едва ли не самого деятельного либерала в ЦК КПСС – помощника и советчика Хрущева, создателя в ЦК самой свободолюбивой группы консультантов, первого рецензента и читателя книги Роя Медведева о преступлениях Сталина на позиции сталинистов, национал-большевиков, наиболее агрессивной части военных, как раз и свергнувших Хрущева, на первый взгляд был очередным (не первым в жизни Андропова) предательством своих покровителей и, казалось бы, с такой искренностью высказываемых им взглядов. Но, во-первых, это был очередной шаг наверх – из секретарей ЦК он для начала довольно быстро стал кандидатом в члены Политбюро, чего никогда бы не сделал Хрущев, если бы ему пришло в голову сделать Андропова председателем КГБ, но, главное, ему в руки был дан инструмент, пусть сильно ослабленный в годы правления Хрущева, который мог

привести и привел Андропова к высшей власти в стране. А в этой, самой крупной из всех, которые только можно себе представить, игре внезапная любовь Андропова к русским, крайне патриотически настроенным кругам могла обмануть только тех, кто очень хотел быть обманутым, а по структуре своих убеждений еще и был особенно чувствителен к любому благоволению власти. Впрочем, потом они оказались особенно разочарованы в Андропове. Один из идеологов славянской идеи – Семанов написал даже разоблачительную его биографию, из которой становилось ясно, что последующий отказ Андропова в поддержке националистов объяснялся просто – Андропов был тайным евреем. Особенно это было обидно именно Семанову, потому что в руководимой им редакции «Жизни замечательных людей» в штате работала дочь Андропова, а он так поздно разобрался в происхождении ее отца.

Пономарев и Суслов, правда, пытаются удерживать «в рамках» национально-антисемитские, и «готовящие к войне» временные политические идеи Андропова и постоянные – Епишева. В 1972 году испытанный коминтерновский советчик Сахарова и Солженицына – Эрнст Генри переброшен на новый фронт – актуальную «жидомасонскую тему». Но книга, написанная им с деканом факультета журналистики Ясеном Засурским, была скорее академической, посвященной реальной, а не политико-фантастической истории масонства и скорее утверждала полноге отсутствие связей с «мировым еврейством», чем была полна советская пресса – иногда прямо, иногда в намеках. Но в сравнении с книгой действующего сотрудника КГБ Большакова «Осторожно – сионизм» и другими публикациями на тему «Сионизм без прикрас» она осталась незамеченной.

В этом было некое практическое противоречие. Учитывая, что по нашему мнению, советское правительство обязалось за десять лет разрешить эмиграцию (продало) 250 000 евреев и при этом стремилось, чтобы интеллигенция (в первую очередь техническая) не вошла в их число, антисемитская кампания как раз и заставляла наиболее образованную часть еврейского населения добиваться выезда из СССР. Но с этим приходилось мириться. Борьба с «сионизмом» была важной составной частью новой, донельзя милитаризированной внешней и внутренней политики Советского Союза, его противостояния «американскому империализму», а в этом случае и здравый смысл, и практические расчеты отступали на второй план. Особенно унизительной в этой кампании была введенная с 1975 года конфискация посылок с мацой (печь ее в Советском Союзе запрещалась). Антисемитизм в СССР приобретал характер злобной карикатуры, и в Москве с удовольствием распевалась, в первую очередь евреями, довольно длинная песенка с такой, к примеру, строфой: «Если в кране нет воды – значит, выпили жиды».

Если в 1969 году Суслову хотя и не удалось поддержать какое-то равновесие между «Новым миром» и «Молодой гвардией», «Октябрем», «Огоньком», а потом и «Социалистической индустрией», «Советской Россией», «Ленинским знаменем», «Литературной Россией» – трудно даже перечислять противников либерализма «Нового мира». А в этом противостоянии и отставке Твардовского еще не было «антисионистской» составляющей, то ко второй половине семидесятых годов ясно определилась новая ставка Андропова – на смену европейски ориентированной либеральной интеллигенции, тайно поддерживаемой Сусловым, в Союзе писателей внезапно заявила о себе явно уверенная в своем успехе группа.

На, казалось бы, академической и не предвещающей никаких неожиданностей в 1977 году в Центральном доме литераторов под руководством совершенно растерявшегося Евгения Сидорова дискуссии о классической русской литературе внезапно выступил Петр Палиевский с откровенно антисемитским разбором постановки «Трех сестер» Анатолия Эфроса, отличающейся от ставшего классическим спектакля МХАТа (конечно, еще Станиславского). Вся новизна, по мнению Палиевского, поразившего тогда всю Москву спектакля Анатолия Эфроса состояла в том, что Эфрос, будучи евреем, не был способен понять русскую душу.

За ним выступил Вадим Кожинов, который, вспомнив поэму Эдуарда Багрицкого «Февраль», довольно однозначно связал зверства ЧК с еврейскими комиссарами, составлявшими, по мнению Кожинова, большинство сотрудников Чрезвычайных Комиссий. Кстати говоря, за десять лет до этого на то же намекнул Валентин Катаев, у которого в повести «Алмазный мой венец» в кабинете у чекиста висит портрет Троцкого, что, по воспоминаниям, было прямой ложью – висели портреты Ленина и Дзержинского. Троцкий, конечно, был изувером, но непосредственно к ЧК отношения не имел.

В дискуссии кто-то между делом вполне безосновательно назвал и Всеволода Мейерхольда евреем, объясняя тем самым, что и все искусство русского авангарда не только антинационально, но и просто семитское по своей сути.

Совершенно неожиданно для ЦК с такой откровенностью начиналась кампания, подобная той – пятнадцатилетней давности – по поводу тома «Литнаследства» «Новое о Маяковском», а потом следующей, начатой статьей Лобанова в «Нашем современнике». Но были и очень существенные отличия.

Во-первых, те кампании, хотя и имели антисемитский привкус, по преимуществу были борьбой внутрилитературной, и с защитой незыблемых коммунистических авторитетов – даже подумать нельзя было, чтобы поднять руку на главного певца советского комсомола Эдуарда Багрицкого. То есть это была атака сил охранительных на литературных либералов, пытающихся пересмотреть незыблемую историю советской литературы. В статьях Лобанова и Чалмаева, правда, советские устои уже тогда были осторожно дополнены именами перепутанных русских святых (что не без яда заметил в ответной статье Дементьев), но в общем это была борьба с понятным литературным противником – журналом «Новый мир» и кругом литераторов, объединенных журналом. Но в 1977 году все было иначе. Хотя полемика началась как бы на сугубо литературном материале, но уже не в малопопулярных журналах, а прямо и широковещательно с трибуны большого зала Центрального дома литераторов, кроме того, не только сразу же перешла на многие другие виды искусства, но по сути своей не на оценку художественных достоинств одних направлений в искусстве перед другими, но на роль в русской истории представителей разных национальностей. Громогласный пересмотр теперь уже не истории советской литературы, а самой истории России, был заявкой на ожидаемую роль в будущей этой истории, а вовсе не литературной полемикой.

И за этим стояло второе, самое важное обстоятельство. Конечно, и у противников тома о Маяковском, и у Ганичева – главного редактора издательства «Молодая гвардия» – были основательные тылы в ЦК КПСС, и прежде чем начинать обе эти кампании, они заручились обещаниями поддержки. Но у дискуссии в Доме литераторов тоже был невидимый участник – у не выступавшего в дискуссии, но самого твердого по своему служебному положению из активных «русистов» Семанова в редакции серии «Жизнь замечательных людей», которой он руководил, в числе редакторов была дочь Андропова. И это все, кому надо было, знали. Семанов был абсолютно уверен в поддержке Андропова, и, конечно, имел для этого основания. К тому же выступления Палиевского, Кожинова и других «славистов» произошли всего через три месяца после устроенного КГБ взрыва в московском метро, после которого должна была состояться полномасштабная расправа с диссидентскими и еврейскими организациями в СССР. Таким образом, можно думать, что Андроповым готовилось появление мощной национально-антисемитской государственной идеологии, да еще с довольно серьезным пересмотром коммунистической советской истории с уклоном теперь в национально-охранительную, еще более агрессивную и еще более противопоставленную европейской цивилизации. По сути дела, это была первая скрытая атака Андропова, не столько даже на партийную историю, сколько на весь партийный аппарат, попытка создать новую государственную идеологию и ввести в управление страной новых действующих лиц. Именно так это и было понято Сусловым, да и не им одним. Как мы знаем, в качестве виновников взрыва в метро пришлось искать армян, Палиевский и Кожинов (на самом деле – Андропов) забыли, что на страницах «Литературной газеты» (не «Правды», не «Известий» – чтобы сохранить внепартийный характер полемики) – ответил на предыдущие подобные попытки замзава отдела агитации и пропаганды (при много лет отсутствовавшем заведующем) Александр Яковлев статьей «Против антиисторизма» еще 15 ноября 1973 года. Все это не раз описано самим Яковлевым, поэтому не буду его пересказывать, хотя боюсь, что кое-что существенное он пропустил и теперь этого не восстановишь.

Любопытной в его рассказе представляется реплика тесно связанного с КГБ и хорошо понимавшего расстановку сил в руководстве страны редактора «Литературной газеты» Александра Чаковского.

- Ты же понимаешь, что после этой статьи лишишься должности?

По положению Чаковский не мог отказать Яковлеву в публикации, но, возможно, при своих связях в КГБ хотел Яковлева пугнуть, задержать статью, не допустить публичного поражения не людей – курса, за которым стоял Андропов. Но Яковлев был фронтовик, и к тому же хорошо понимал, о каких важных переменах в стране идет речь.

Андропову и от своего идеологического взрыва пришлось отказаться, правда, и Яковлев был (по его личному выбору) отправлен послом в Канаду. Но это далеко не было такой ссылкой, как у отправленных в Буркина-Фасо или в Кот-дИвуар, сторонников Шелепина.

Впрочем, через пару лет Андропов попытался с ним рассчитаться, и Яковлев опять это подробно описывает, опять делая вид, что не понимает смысла происходящего. Резидент КГБ в Канаде, естественно, не по собственной инициативе и, боюсь, не от такого уж противостояния с Яковлевым, начал присылать своему руководству жалобы на посла, который якобы противодействует работе советской разведки. Андропов аккуратно собрал несколько этих жалоб и заявил на Политбюро, что Яковлева необходимо срочно снимать, да он и вообще не годится для серьезной работы. На что получил жесткий и безапелляционный ответ Суслова:

- Не КГБ назначал Яковлева на этот пост и не КГБ будет его увольнять.

И Андропов, увидев, как жестко противостоит ему Суслов, тут же замолчал. Все мемуаристы пишут о том, как он боялся Суслова – именно Суслов подготовил и осуществил самую важную для уже тяжело больного Брежнева перестановку во власти: Брежнев стал в глазах мирового сообщества не только формальным, но и фактическим главой советского государства – Председателем Президиума Верховного Совета СССР, да при этом просто вышвырнул внушавшего Брежневу заметное беспокойство явно готовившегося занять его место Подгорного из руководства страны. Куда было Андропову с его мелкими Палиевским и Кожиновым и сомнительными его планами по влиянию на Брежнева до его постоянного противника Суслова, делавшего при этом вид, что к статье Яковлева пятилетней давности он не имеет отношения.

В.В. Гришин в своих воспоминаниях «От Хрущева до Горбачева: политические портреты пяти генсеков и Косыгина» описывает отставку Подгорного так.

«После обсуждения на пленуме ЦК КПСС в мае 1977 года (принятие новой Конституции СССР) как бы между прочим присутствовавший Суслов предложил освободить от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорного. /…/ М.А. Суслов не дал слово Н.В. Подгорному, хотя тот пытался что-то сказать («Ты посиди, подожди», — сказал ему Суслов), быстро поставил вопрос на голосование, и Н.В. Подгорный был освобожден от занимаемых постов. Пленум закрылся. В комнате президиума сразу после окончания пленума растерянный Н.В. Подгорный сказал: «Как все произошло неожиданно, я работал честно» и, расстроенный, ушел».

Кажется, Александр Яковлев в книге «Сумерки» все это описывает более красочно:

«И вот пленум ЦК КПСС. На одном из его заседаний председательствующий Суслов заявляет:

- Надо бы, учитывая интересы страны, чтобы наш генеральный секретарь, пользующийся непререкаемым авторитетом, обладал бы одновременно самым высоким государственным титулом, потому что в отношениях с высшими государственными деятелями зарубежных стран.

Сидящий с ним рядом обладатель этого самого титула Подгорный беспокойно ворохнулся.

Из зала протягивается рука:

- Вношу предложение избрать Председателем Президиума Верховного Совета СССР верного ленинца, беззаветного борца, уважаемого и ценимого нами.

- Не избрать, а рекомендовать, – в свою очередь перебивает его Суслов, поправляя с отеческой улыбкой. – Пленум, товарищи, как вы знаете, не имеет формального права избирать главу Верховного Совета. Пленум может только рекомендовать. Но я думаю, – тут он заговорщически улыбнулся, – если мы порекомендуем, депутаты к нашему мнению прислушаются.

В зале раздался смех и дружные аплодисменты, а Подгорный дернулся, словно бык на бойне, оглушенный ударом молота.

- Проголосуем, товарищи. Кто за то, чтобы рекомендовать Верховному Совету избрать. Единогласно. Принято.

Подгорный вскочил как ужаленный и устремился было вниз, из президиума в зал, но Суслов, откуда и сила взялась, тонкой своей рукой впился в его пиджак и удержал его на месте. И между тем продолжал:

- Поскольку, товарищи, мы только что проголосовали за рекомендацию избрать генерального секретаря, товарищ Подгорный, по всей вероятности, не сможет уже оставаться в этой должности.

По залу прошел легкий смешок.

Но это решать Верховному Совету. А сейчас есть предложение освободить Николая Викторовича от обязанностей члена Политбюро. Кто за? Кто против? Нет.

Теперь Суслов сам потянул за рукав будто бы приросшего к стулу Подгорного и, когда тот посмотрел на него невидящим взглядом, подтолкнул в направлении зала».

И пока был жив и что-то понимал Брежнев, для страха Андропова были основания. Брежнев уже много раз проверил, что Суслов не хочет занять его пост, более того – понимал, что, стремясь к стабильности в стране, Суслов будет его поддерживать, будет против любого заговора или хотя бы любых перемен в структуре власти. В Андропове он далеко не был так уверен.

При неизменной поддержке Брежневым Суслова, а Сусловым – Брежнева, любые попытки свалить их или хотя бы «подвинуть» во власти, да еще при явно и почти в полном составе противостоящих Андропову членах Политбюро, каждый из которых не без основания был уверен, что любое слово его прослушивается, любое действие – отслеживается, председателю КГБ приходилось планировать совсем другой тип действий для захвата власти. Что и было осуществлено, но позже – в 1982 году.

Тем временем Андропову во второй половине 1970-х годов приходилось искать какие-то новые полезные ему силы, на которые он мог бы опереться. Из немногих опубликованных материалов и довольно противоречивых исследований и мемуаров, именно с 1977 года просматривается создание в Кремле «Триумвирата» – Андропов, Устинов и Громыко, к которому постепенно и переходит реальная власть в стране. «Триумвират», уже не собирая Политбюро, выносил решения, потом они рассылались другим членам Политбюро на подпись – никто не возражал, потом все визировалось через послушного и исполнительного Константина Черненко, самим Брежневым. У меня нет никаких документальных и мемуарных подтверждений этому предположению, но я склонен допустить, что для Андропова, чуть более осторожного в международной политике и ориентированного по-прежнему на захват Европы, нападение на Афганистан, возможно, было платой Устинову и Генеральному штабу за само его участие в сложившемся «Триумвирате». Впрочем, до этого мы еще дойдем.

Основаниями для подобного предположения являются тайные, но очень, вероятно, важные для Андропова проекты, которые он на конспиративных квартирах КГБ, разбросанных по Москве, а отнюдь не в своих кабинетах на Лубянке и в Ясенево, в эти же годы начинает готовить, и они явно не соответствуют планам и представлениям Устинова и даже Громыко, да и вообще началу агрессивного противостояния с Западом. Но, конечно, продолжаются и привычные для КГБ и, по-видимому, незначительные для Андропова действия.

Правда, как мы уже знаем, дискредитация и полное уничтожение диссидентского и еврейского движения с помощью взрыва в метро в январе 1977 года Андропову не удалась, также как замена его национально-патриотическим движением во главе с Палиевским, Кожиновым и Семановым.

В своих расчетах Андропов был бесконечно подл, очень цинически решителен, казалось, обладал глобальным государственным мышлением, но при этом внутренне груб и примитивен, а поэтому просчитывался в своих самых крупных проектах

Особенно важной представляется его неудача с манипулированием на этом этапе общественным мнением: нависшая над диссидентским, еврейским, да и совсем другими частями демократического движения реальная опасность лишь сплотила, а не запугала, общественные силы в Советском Союзе. По сути дела, окончательный, предсмертный в начале 80-х годов план Андропова был довольно близок к этому: уменьшение роли КПСС, замена ее влияния другой средой, группой вполне подконтрольной КГБ. Но был гораздо изощреннее.

С чудовищными последствиями его последнего грандиозного, но по-прежнему элементарно ошибочного, поражающего своей примитивностью, проекта, наша страна не может разобраться до сих пор.

Впрочем, аресты диссидентов для Андропова были вполне доступным и понятным занятием. Подписание Хельсинских соглашений, организация Юрием Орловым Московской Хельсинской группы, а за ней – создание многих других национальных Хельсинских групп в столицах союзных республик давали КГБ широкое поле для деятельности. Можно было арестовывать все новых и новых самоотверженных членов Хельсинских групп, потом тех, которые становились на место арестованных и в свою очередь ожидавших неизбежных арестов. Впрочем, членом Московской Хельсинской группы была Елена Боннер, жена Андрея Сахарова, а ее пока нельзя было тронуть. И в Москве Хельсинская группа во все уменьшавшемся и уменьшавшемся составе неизменно готовила и передавала иностранным корреспондентам и дипломатам все новые и новые, иногда очень многостраничные «Документы» о нарушениях третьей корзины Хельсинских соглашений в Советском Союзе. Западные правительства сперва мало реагировали на эти «Документы», зато благодаря СМИ общественное мнение в Европе и США начало довольно реалистически оценивать положение в СССР и действия советского руководства. К тому же и другие Хельсинские группы издавали свои документы, к ним прибавлялись и материалы правозащитных и религиозных организаций, особенно мощный информационной и издательской базой обладали независимая часть Литовской католической церкви, издававшая свою непрекращавшуюся, несмотря на постоянные аресты, «Хронику», и церковь Адвентистов седьмого дня, у которых постоянно в запасе оставалась одна или даже две тайные типографии (на случай разгрома КГБ предыдущей) для издания своего бюллетеня.

Ну и, конечно, главным источником информации о положении в СССР и на Западе, и в самом Советском Союзе благодаря западным радиостанциям на русском языке постоянно была (тоже с постоянно и героически менявшейся редакцией) «Хроника текущих событий». Но кроме этого, отец Глеб Якунин создал «Комитет для защиты прав верующих», самоотверженный Юрий Киселев – «Комитет для защиты прав инвалидов», продолжала свою работу «Группа по психиатрическим преследованиям», наконец, то и дело возникали один за другим разнообразные независимые профсоюзы. Русское национальное движение далеко не полностью готово было сотрудничать с КГБ, и редактор журнала «Вече» Владимир Осипов, уже отсидевший по делу, сфабрикованному в начале 60-х на «Маяке», опять был арестован, как русский националист. Там же был Леонид Бородин и многие другие, изначально неблизкие Андропову националисты. Игру с «русскими патриотами» Андропову пришлось прекратить, и теперь самые достойные из них оказались в одном ряду с неизменно боровшимися за возвращение на родину крымскими татарами. В 1977 году был арестован за оказание им помощи очередной московский правозащитник Александр Лавут (Сахарову и Боннэр в 1975 году еще удалось почти беспрепятственно приехать в Омск на суд Мустафы Джемилева).

Но особенно удачным казался Андропову арест члена Московской Хельсинкской группы молодого математика Анатолия Щаранского. В виде исключения сфабриковали обвинение не в антисоветской пропаганде (с целью подрыва), а даже в шпионаже. Такая исключительность легко объяснялась: в Щаранском объединялись те же сюжеты, что и во взрыве в московском метро – одновременно не просто еврейское происхождение, но и участие в еврейском общественном движении за право выезда из СССР, а в то же время и в русском диссидентском движении. Можно было все объединить, да еще прибавить и шпионящую «руку Запада». С раскручиванием взрыва в метро у Андропова все сорвалось; Щаранского с гигантским сроком в 12 лет заключения тоже пришлось тихо (сравнительно тихо, всего с несколькими статьями в газетах, а об этом ли мечтали в КГБ?) отправить в пермские лагеря. Характерно, однако, что, казалось бы, неглупый, но, видимо, не все понимавший в советской жизни руководитель «Штази» Маркус Вольф в своих воспоминаниях не может скрыть своего удивления, почему Андропов не отдает Щаранского в обмен на действительного, да еще и важнейшего шпиона не только ГДР, но всего Варшавского договора Гюнтера Гийома, который был секретарем немецкого канцлера Вилли Брандта. Андропов дает Маркусу Вольфу какие-то неясные объяснения своего отказа, и Вольф явно не понимает, что Щаранский для Андропова даже через несколько лет остается важнейшим памятником его любимого и несбывшегося проекта.

Надеюсь, что героическую историю диссидентского движения восстановит во всей полноте общество «Мемориал» – после их предательства в 1992 году пусть сделают хотя бы это.

Все это заставляет, наконец, обратить внимание на то и дело цитируемое краткое замечание в предсмертном интервью недолгого председателя КГБ СССР В. В. Федорчука:

История искусственного создания диссидентского движения – это отдельная тема.

Конечно, понимать его так, как это делают некоторые из ультракоммунистов, что все диссидентское (демократическое) протестное движение в Советском Союзе было создано, организовано и всегда происходило под контролем и в интересах КГБ, является бесспорной и злонамеренной ошибкой, а зачастую – сознательной и откровенной ложью, опровергаемой не только трагической судьбой, даже самоотверженной гибелью в советских лагерях подлинных героев не только диссидентского движения и не только одного русского, но многих народов Советского Союза – Юрия Галанскова, Анатолия Марченко, Валентина Мороза, Гелия Снегирева, Марка Морозова и многих, многих других. А были еще и убитые на «советской воле» (о некоторых из них я упоминал в главе об «Альфе»). Другие, как Виктор Некипелов, умерли вскоре после освобождения, да и, наконец, у сотен тысяч людей сама их жизнь, отданная борьбе за общественную и личную свободу, за права человека как за естественное, неотчуждаемое от его жизни на земле право на реализацию всех его человеческих способностей и не противоречащих свободе и безопасности других людей желаний, – конечно, станут, наконец, предметом гордости не только уже освободившихся народов Советского Союза (Литвы, Латвии, Эстонии, крымско-татарского народа Украины, да теперь уже и всей Украины), но и русского, грузинского, армянского, узбекского и других боровшихся за освобождение от тоталитарной диктатуры народов.

Но, так же, как в Русской Православной церкви, нам теперь уже хорошо известны (благодаря отцу Глебу Якунину) не только имена, но и гэбэшные клички множества иерархов (митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий – агент «Адамант» и другие), сотрудничавших с карательными органами, предававших и собственно русскую церковь, и своих многочисленных погибших в лагерях коллег, и своих духовных детей – прихожан в русских храмах, но именно это разделение, даже само восстановление Московского патриаршества по приказу Сталина еще далеко не делало всю Русскую Православную церковь орудием КГБ. И также переполненность НТС (Народно-трудового союза) агентурой КГБ, сама его реклама и гигантское преувеличение возможностей этой небольшой организации, организованные КГБ в своих интересах в Советском Союзе, не перечеркивают и той полной самоотдачи, чистоты и готовности к самопожертвованию, которые были у лучших представителей НТС и за рубежом, и вступивших «самоприемом» даже на территории Советского Союза.

Еще более поразительной и подлинно героической была судьба капитана КГБ Орехова. Занимаясь по служебным обязанностям прослушиванием телефонов и квартир московских диссидентов, познакомившись с написанными ими текстами, он, будучи человеком исключительной честности храбрости и самоотверженности, настолько уверился не только в правдивости всего, о чем они писали, но и в их личных высоких человеческих качествах, их бескорыстии и любви к Родине, что начал исподволь, а потом все более деятельно помогать диссидентам, предупреждать об обысках, задержаниях.

При этом, в отличие от, конечно, слегка наивно осторожничавших в условиях постоянных преследований диссидентов, Орехов был профессионалом-оперативником. Он понимал, как на самом деле они разговорчивы между собой, как много сведений, связей, которые они пытаются скрыть от КГБ и чаще всего верят, что им это удалось, на самом деле почти сразу же становится известным «компетентным органам». К тому же Орехов отчетливо понимал, что его предупреждения, во-первых, будут довольно скоро отслежены его же коллегами, во-вторых, служба внутренней безопасности в КГБ, конечно, заинтересуется самим фактом неудачи одной за другой запланированной в отношении диссидентов операции, будет составлен в каждом случае список сотрудников, заранее знавших о ней, в каждом списке будет его фамилия, начнется проверка и неизбежное разоблачение. Когда Орехов был арестован, то уже в Лефортово — с облегчением увидел предъявленные ему обвинения: по ним не было смертной казни — значит, не расстреляют, – рассказывает он в фильме. Но как раз на смерть он и шел, понимая, что расправа с «перебежчиками» в КГБ всегда бывает гораздо более страшной, чем с известными противниками. Чего стоит гибель сожженного заживо Пеньковского.

Орехов принадлежал к не такой уж редкой в истории человечества категории героев в прямом и самом трагическом смысле этого слова. Люди, убедившиеся в правоте того, что они делают, уже не думают о том, что противостоящие им силы бесконечно превышают их возможности и прямо угрожают им гибелью. Для контраста: Гитлер, кажется, в разговоре с данцигским бургомистром, самодовольно сказал: «Я всегда выбираю более слабого противника». Герои, правда, опасны оказываются и для своих близких. У Виктора Орехова была мать, жена, сын, которым после его ареста пришлось очень нелегко. У Николая Хохлова в Москве была арестована жена. К тому же, обычно они остаются неизвестными, частью потому, что большинство из них погибает (Орехов остался жив, по-видимому, только благодаря, как он правильно понимал, своей известности в диссидентском кругу, семье Сахарова), но, кроме того, они и не стремятся к известности – она не является их целью. Орехов, вынужденный уехать и прятаться где-то в США, разносит в провинциальном городке молоко, как это видно из французского о нем фильма, и вряд ли о чем-нибудь жалеет. Жизнь по определению несправедлива. Становятся известны те, кто этого хочет и в малой степени этого достоин, но что такое справедливость? И все это Орехов понимал заранее, помогая диссидентам.

Это самая высокая мера достоинства, самоотверженности, честности, настоящего подвига, которую можно представить себе как в отношении самого Орехова, так и в отношении диссидентского движения, его стремления к свободе страны и высоких нравственных качеств, которые только и смогли подвигнуть Орехова на это героическое поведение.

При этом, конечно, неправ Александр Подрабинек, который (вероятно, желая как-то понизить уровень этого подлинного героизма и самого Орехова, и диссидентского движения тех лет) называет его диссидентским Клеточниковым, то есть сознательно засланным в КГБ деятелем диссидентского движения, как это удалось народовольцам в конце XIX века. То-то и поразительно в этой героической судьбе и истории, что Орехов был обыкновенным (сперва) сотрудником КГБ – комсомольцем, коммунистом, но честным и последовательным человеком. И только знакомство (тайное, в результате подслушивания) с советскими диссидентами, ни с одним из которых он реально не был знаком, с правозащитной литературой привело его к подлинному подвигу.

Больше того, можно думать, что только известность его в диссидентских кругах спасла Орехова от расстрела, но не от восьми лет заключения в тот раз, а потом уже от сфабрикованного по указанию генерала Трофимова второго срока, который сначала был в три года – очень неудачным был найденный братьями Подрабинеками адвокат для Орехова – а потом сниженного благодаря кассационной жалобе, написанной Андреем Рахмиловичем, до одного года, и вынужденной эмиграции из России. Но Дима Орлов со слов своего отца рассказывал мне, что и в Армении был сотрудник КГБ, помогавший диссидентам и почему-то выбросившийся с балкона квартиры на пятом этаже, и что в Москве был еще один сотрудник КГБ, тоже помогавший диссидентам, но посланный в командировку в Сибирь и «погибший при выполнении задания». Жена не увидела тела своего мужа, привезенного в цинковом гробу. И мы не узнаем даже их имен. Причем это моральное «признание» правозащитников происходило не только на уровне реально рискующих своей жизнью офицеров КГБ, но и на следующем – исполнительском. Владимиру Гершуни врач психбольницы разрешал не принимать официально выписанные ему лекарства, которые должны были разрушить его мозг. Мне в Верхнеуральской тюрьме, уже почти не способному ходить, но каждый месяц помещаемому в карцер, старый охранник-фронтовик, на эти дни просил о переводе на дежурство в этот холодный, сырой подвал, и отдавал мне свой завтрак, который ему давала на работу жена. А когда однажды, поссорившись с женой, он не получил завтрак — сам сходил в магазин и принес мне банку килек в томате. И таких примеров множество, но иногда это были и провокации, и ловушки. И здесь уже приходится опять вспоминать о манипулировании и сложности игр КГБ со всеми общественными движениями. Я уже вспоминал характерный для таких двусмысленных игр КГБ с диссидентами рассказ Валерия Борщева.

Но я сам с некоторым самомнением не раз повторял историю о том, как устроив нехитрую конспиративную схему собирания у меня для окончательной редактуры всей массы информационных материалов «Бюллетеня «В», да еще постоянно используя тайник, сделанный у меня в подполе Федей Кизеловым, я уберег от конфискации получаемые со всех концов СССР оригиналы сообщений, а потом, уже после моего ареста, гигантский рюкзак со всем этим был тайно вывезен из моего боровского дома, а потому по делу «Бюллетеня «В» никто кроме меня осужден не был.

Но ведь в 1987 году после моего возвращения из тюрьмы, спрятанный у друзей на даче рюкзак найти так и не удалось. А потому могут возникнуть предположения, что его содержимое за эти годы мог кто-то из осторожности уничтожить, что нередко бывало в те годы, или его перепрятывание было осторожно отслежено наружкой КГБ и рюкзак, казалось бы надежно спрятанный, был попросту незаметно сотрудниками КГБ изъят. Но осенью 1983 года большой диссидентский процесс с десятком обвиняемых был ни КГБ, ни лично Андропову не нужен, а потому материалы из моего рюкзака использованы не были. Косвенно на это может указывать и большое количество следователей — пять из Калужского КГБ и отдельно из Обнинского, занимавшиеся без всяких видимых в деле результатов «Бюллетенем «В» и мной.

А потому к реплике недолгого председателя КГБ СССР генерала Федорчука из интервью 2007 года — история искусственного создания диссидентского движения — это отдельная тема — надо относиться очень серьезно. Конечно, диссидентское движение не было «искусственно создано» ни КГБ, ни ЦРУ, как любят повторять его разнообразные противники, – движение сопротивления тоталитарному режиму в организованной форме или в разрозненных кружках не прекращалось в Советском Союзе никогда, и период конца 60-х – начала 80-х годов, который принято называть диссидентским лишь по формам организации, но не по сути отличался от других периодов советской истории. Но фраза Федорчука имеет большое значение как дополнительное напоминание о том, что, начиная с конца 50-х годов, манипулирование общественным протестным движением становится для КГБ одной из приоритетных задач (о «Маяке», о деле Синявского, о привлечении Сахарова к общественной деятельности мы уже писали), а со времени появления в КГБ Андропова – еще и оправданием чудовищного роста штатов КГБ и распространения его влияния и контроля на все стороны жизни в Советском Союзе.

Уже дело Красина и Якира, которым лично занимался Андропов, вел личные переговоры с Красиным, конечно, в глазах общества дискредитировало правозащитное движение, зато для Политбюро двести его прямых и косвенных участников ясно показывали, что новому руководителю КГБ надо предоставлять все новые и новые возможности. А многие из перечисленных Якиром и Красиным были так отдаленно с ними связаны, что складывается впечатление о желательности для Андропова именно «численных показателей», как и во всей советской статистике.

Больше того, даже Хельсинкская группа (во всяком случае, в Москве) в какой-то степени, как и все в стране, была использована КГБ и в своих интересах. И речь тут не только о засылке на Запад агентуры КГБ под видом высылаемых правозащитников – членов группы, что хорошо известно и заставило Елену Боннэр прекратить прием в нее новых членов, но и можно предположить, что одно или даже несколько общественных объединений, созданных вокруг группы, тоже было инспирировано КГБ, как для придания большей полезной для КГБ известности правозащитному движению как вражеской организации, с которой надо бороться, так и для внедрения в диссидентское сообщество своих, руководимых с Лубянки, но широко известных и пользующихся определенным доверием в этом, по своим моральным качествам закрытом, для КГБ мире.

Главное же, почему фразу Федорчука и бесспорный со стороны КГБ элемент манипулирования правозащитным движением нет возможности ни забыть, ни игнорировать – это (для цельности текста приходится забегать несколько вперед) и сегодняшняя наша реальность, скажем, с Эдуардом Лимоновым, который в эмиграции пользовался устойчивой репутацией провокатора, плотно связанного с советскими спецслужбами, вернувшись, – естественным образом печатался и пользовался поддержкой только газеты «День» и Проханова (писал соответствующим образом и обо мне), и вдруг получил (думаю, что от начальства) идею «Движения 31» за свободу собраний, и оказался не просто аккуратно внедрен, но стал одним из лидеров демократического движения. Но тут появилась более важная задача – «Крымнаш», и Лимонов был переброшен на нее, забыл о демократии, а доверчивые демократы не без смущения торопливо забыли о нем (до этого его прошлое и профашистские высказывания их меньше смущали).

Но самым серьезным и трагическим для судьбы России стал опыт манипулирования КГБ общественными движениями в годы перестройки. Уже само начало «демократических перемен» в Советском Союзе было в КГБ очень точно рассчитано. Из двух бесспорных лидеров общественного движения – по своему темпераменту, уму, бесспорной неподкупности – Юрия Орлова и Анатолия Марченко – одного в самом начале, когда еще не было понятно, как это пойдет и какие будут возможности, уговорили досрочно освободиться из ссылки и уехать за границу, другого, как можно предполагать, убили в Чистопольской тюрьме. Оставался Сахаров – менее общественно деятельный, обещавший в обмен на возможность лечения жены отказаться от политической деятельности, и я, выбранный в Чистопольской тюрьме на роль главного примера того, что в СССР идут перемены и освобождают политзаключенных, поскольку осторожно сумел убедить власти, что ни о чем, кроме публикаций в «Новом мире», не думаю. Со мной они убедились в ошибке сразу же, поскольку никаких обещаний я не давал, с Сахаровым – чуть позже, когда он перестал доверять словам Горбачева. Сахарова убили, как я уверен, через два года; на меня несколько раз покушались, убили сына и в конце концов (но все же через 17 лет) задавили полной изоляцией. К тому же я по природе своей не люблю политической деятельности, у меня никогда не было политических амбиций.

Но зато сейчас уже известны документы КГБ: по примеру андроповского «Клуба имени Бухарина» теперь уже повсюду появились клубы «Перестройка», в Москве особенно заметные «Московская трибуна», клубы избирателей, но одновременно и «Мемориал», и «Демократическая Россия».

Чтобы не повторять здесь весь текст о годах перестройки, отмечу главное: уже к концу 1988 года для КГБ (точнее – Крючкова и Бобкова) стало ясно, что демократическое движение, распространившиеся по всей стране самиздатские газеты и журналы вышли из-под их контроля. Но соединение ставки на жесткого сторонника сильной власти Ельцина вместо слабого Горбачева и большой опыт манипулирования общественными движениями позволили к 1992-93 году уничтожить и миллионную «ДемРоссию», и убедить «отойти в сторону» «Мемориал», распустить созданные КГБ и разгромить независимые общественные движения. Внезапно промелькнувшая в 1989-1991 годах надежда на создание демократических институтов правления в России была уверенно погашена КГБ, в том числе благодаря длительному накопленному опыту манипулирования общественными движениями, в том числе и диссидентским.

Вернемся, однако, к 70-м годам и играм Андропова.

10. Поиски экономического пути — будущих реформ Андропова

Пока необходимо попробовать собрать известные сведения о первоначальных соображениях Андропова до его прихода к верховной власти и даже реальной к ней подготовки в области экономики. С одной стороны, Андропов, как наиболее доверенный из молодых сотрудник Хрущева, конечно, видел, как он безуспешно бился в путах советской экономики, помнил потрясшую всех советских экономистов и идеологов статью в «Правде» Е. Г. Либермана «План, прибыль, премия», как осторожно Аджубей начинал печатать в «Известиях» статьи экономистов и даже затевал дискуссии о необходимости введения понятия «прибыли» предприятия в экономику, тем самым тесня сталинскую, госплановую экономическую модель. Что особенно важно, именно Андропов заведовал в ЦК КПСС «отделом» по связям (руководству) с социалистическим лагерем. Причем не просто руководил этим «лагерем», но был прямым покровителем в советском руководстве Яноша Кадара, с его венгерской, гораздо более либеральной не только в политическом, но, главное, в экономическом отношении, системой управления.

Но первые годы на Лубянке Андропов посвятил превращению КГБ в небывалого даже в советское время монстра, который, с одной стороны, следит, собирает информацию за всем, что происходит в стране, в том числе и за ее руководителями, причем было вполне очевидно, что Брежнев, несмотря на приставленных к Андропову заместителей – Цинева и Цвигуна, во-первых, не в состоянии (у него не было такого напряженного интереса, как у Сталина) контролировать Андропова и в случае мельчайшей опасности – убрать, как это делал Сталин с Ягодой, Ежовым, Берией, с другой – со временем стало очевидным, что Брежнев получает далеко не всю информацию, имевшуюся в КГБ. Через год после прихода Андропова на Лубянку началась оккупация Чехословакии, которая, как принято считать, поставила крест и на планах Косыгина модернизировать если не всю страну, то хотя бы промышленное производство, да и на всех разговорах в Кремле об этом, а у Андропова и вовсе были другие заботы, а Косыгин был его противником в Кремле.

Тем не менее Андропов уже через год начинает подбираться к вопросам экономики. Конечно, втайне и на конспиративных квартирах, а не в своих официальных кабинетах. Уже в сентябре 1969 года он тайно встречается с начальником Высшей школы КГБ, а теперь – председателем Торгово-промышленной палаты генерал-лейтенантом КГБ Е. П. Питоврановым. Обсуждаются (повторяю, на конспиративной квартире) «активная работа разведки с позиций торгово-промышленных кругов», даются поручения первому заместителю начальника ПГУ В. С. Иванову и начальнику ПГУ А. М. Сахаровскому. Казалось бы, в этом нет ничего особенного, и даже непонятно, зачем это делать в секрете и от своих заместителей, и от ЦК. Дело в том, что эта «активизация» прямо конкурировала и с кругом интересов Косыгина, и даже была обращена к воспоминаниям об «идеологии» Шелепина. Основным все координирующим заказчиком похищенной КГБ научно-технической документации и нелегально закупленного оборудования в СССР являлся ГКНТ (Государственный комитет по науке и технике), но именно эти функции выполнял зять Косыгина Джермен Гвишиани, сын генерала КГБ, выполнявший при руководителе, вице-премьере Кириленко, для Косыгина деликатные поручения по «связям с некоторыми звездами капиталистического бизнеса». Гвишиани было доверено анализировать «западные концепции управления» и «опыт крупных западных корпораций и новейшие тенденции в технике». Но одновременно (почти) и Андропов заказывает для Высшей школы КГБ учебное пособие в/ч 48230 «Моделирование глобальных политических и экономических процессов», что уже несколько выходит за рамки задач вверенного ему комитета.

Больше того, практически уничтожив структуру КГБ, созданную Шелепиным (все еще членом Политбюро), внутри страны и полностью перейдя на сторону Генштаба во внешней политике, в осторожно проявляемых интересах к экономике, как написал Бурлацкий (Бурлацкий Ф. М. Потаенный Андропов // Известия. 2004. 15 июня. С. 15.):

В основе замыслов Андропова была идея конвергенции. Запад должен был пройти свою часть пути навстречу нам.

На это замечание Бурлацкого, возвращающего нас к книге Сахарова, написанной с участием Эрнста Генри, к хрущевско-шелепинским надеждам на «порозовение» всей Европы, которая добровольно объединится «от Урала до Атлантики», можно было бы не обращать большого внимания, если бы не настойчивая и успешная работа на Западе Джермена Гвишиани, который был, по сути дела (точнее, по результатам), гораздо ближе к уже свергнутому Шелепину, чем к своему тестю Косыгину.

К несчастью, все запоздало всего на несколько лет. В 1968 году в Соединенных Штатах пришел к власти Ричард Никсон, за которым стояла семья Рокфеллеров, и началась эпоха наведения мостов. Одновременно был организован Римский клуб как некое сообщество мировых магнатов и интеллектуалов, способных прогнозировать будущее всего человеческого сообщества. Основное предсказание состояло в том, что к началу XXI века человечество столкнется с исчерпанием сырьевых и энергетических ресурсов. Из этого делался вывод о необходимости регулирования экономики в планетарных масштабах, а соответственно, и ликвидации «железного занавеса» между Востоком и Западом и интегрирования СССР в мировую экономику. Как все было бы замечательно, если бы у власти находился Хрущев или хотя бы более агрессивный Шелепин еще сохранял свое влияние. Но у власти в СССР были маршалы и их ставленник Брежнев, курс был на рост вооружений и изоляцию СССР от окружающего мира. Для Советского Союза и его народа все это наступило слишком поздно. Но Гвишиани был официальным представителем СССР в Римском клубе, и Андропов осторожно и бессмысленно им интересовался.

Интерес к Римскому клубу, о целях и создателях которого я уже упоминал в главе о Сахарове, у Андропова, собственно говоря, свелся только к тому, чему позже было посвящено «учебное пособие в/ч 48230». Замечательно, что важнейшим членом Римского клуба был теоретик «конвергенции» стран с различными типами экономики А. Печчеи, который наивно писал в 1969 году: «Советский Союз должен открыть для западной инициативы свои рынки на всем протяжении от бывшего «железного занавеса» до Владивостока»21, – пытаясь не заметить, что в СССР в 1968 году провозглашена «доктрина Брежнева», делающая «железный занавес» еще более жестким. К сожалению, он не упоминал о различных типах управления странами и связанных с ними целями в мировом масштабе. Но Андропов пытается внедрить в Римский клуб и своего ставленника Шеварднадзе.

И здесь мы переходим к делам уже не теоретически, а почти практически близким к экономическим проработкам (конечно, среди других – например, захвату средиземноморских нефтяных месторождений) Юрия Андропова. В октябре 1972 года Римский клуб уже на государственном уровне (США и СССР, ФРГ и ГДР, Канада, Япония, другие страны Европы) учреждает Международный институт прикладного системного анализа (IIASA – по-русски МИПСА). Гвишиани – один из учредителей института и председатель его научного совета. Для работы выбрана самая нейтральная страна – Австрия, а в ней – Лаксенбургский замок под Веной.

В МИПСА работали и стажировались, естественно, очень многие знакомые нам люди из СССР. Скажем, именно там работал сын упоминавшегося по секретным встречам с Андроповым председателя Торгово-промышленной палаты генерала Питовранова – Сергей. Полгода в Лаксенбурге провел Петр Авен. Побывали в Лаксенбурге Гавриил Попов, Ясин, Шохин, Глазьев и некоторые другие известные экономисты – лидеры перестройки КГБ, но времени не Горбачева, а Ельцина. Забавно, как вокруг Торгово-промышленной палаты (то советской, то российской) вертится одно и то же гэбэшно-экономическое семейство. В 2001-2011 годах ее руководителем был, как известно, Евгений Примаков, когда-то женатый на сестре Гвишиани.

Но к 1976 году это направление стало настолько серьезным, что с помощью Косыгина удалось почти тайно создать и в Москве филиал МИПСА – ВНИИСИ (Всесоюзный научно-исследовательский институт системных исследований). Естественно, его возглавил Гвишиани и оставался директором до 1993 года.

Не надо, однако, думать, что создаваемый как филиал Лаксенбургского МИПСА, в обстановке почти полной секретности советский институт был оазисом экономического и политического свободомыслия, да к тому же источником радикального и реалистического проекта обновления и модернизации советской экономики, как это утверждал Гайдар. Достаточно напомнить, что заместителями Гвишиани были столь разные и не вполне последовательные (в горбачевскую эпоху перестройки) экономисты, как С. Шаталин, С. Емельянов и Б. Мильнер, причем последний как раз и был (в 1972 году) автором известной статьи в «Известиях» – «США: уроки электронного бума». В ней он не только убеждал влиятельных читателей, что интерес к электронной технике в США пошел на спад (это не соответствовало действительности), но, главное, довольно разумно объяснял, что использование ЭВМ для совершенствования управления фирмой или корпорацией потребовало изменений в самой структуре управления, а это представляет несомненную опасность (примененное в нашей стране) для ее руководства. Тем самым Мильнер начал широкую кампанию, к которой подключились не только публицисты, сравнивавшие электронику с гнусным буржуазным абстракционизмом, но, главное, Госплан и министр финансов В. Ф. Гарбузов, сумевший убедить Косыгина, что создание единой по всему Советскому Союзу (как предлагал академик В. М. Глушков) компьютерной структуры (предшественницы интернета) лишит Совет Министров многих важных управленческих функций. Таким образом был похоронен наиболее современный и разумный проект контроля и руководства все более гигантским и хаотическим советским хозяйством. Другой заместитель Гвишиани во ВНИИСИ, С. Шаталин, правда, был в эти же годы соавтором большого аналитического доклада о будущем советской экономики, но поскольку в нем утверждалось, что к 1980 году СССР ждет не светлое будущее, а экономический крах, Келдыш, президент Академии наук, понимая, что показать его никому нельзя, честно назвал его антисоветским и порекомендовал забрать и никому не показывать. Что Шаталин послушно и сделал. Таким образом, далеко не под крылом КГБ и Андропова, но это была обычная, такая же путаная и бессмысленная, трусливая и охранительная, хотя и более привилегированная советская контора, а изредка встречающиеся (с придыханием) упоминания о ней как мозговом тресте экономических планов Андропова, да еще с перечислением известных реформаторов, вышедших оттуда: В. Данилова-Данильяна, Гайдара, Авена, Лопухина, Жукова (как и Гайдар, сын резидента КГБ), Зурабова и других, с достигнутыми ими совместно успешными результатами гибели всей российской экономики (но уже, что особенно важно, в ельцинскую эпоху), как раз и показывают, какими «передовыми» были экономические интересы КГБ, да еще в соперничестве с планами Косыгина. Больше того, Гвишиани не только не был близок к Андропову, не только в руководимых им институтах не осуществлял его планы, но Андропов в своей борьбе с Косыгиным, и будучи на стороне Устинова, даже пытается объявить его и сотрудников его институтов «агентами влияния», завербованными ЦРУ за рубежом (Лаксенбург) и в Советском Союзе.

Крючков на известном закрытом заседании Верховного Совета, проведенном в 1991 году перед путчем, со свойственным ему цинизмом и презрением к сообразительности депутатов огласил документ, подготовленный еще в 1977 году внешней разведкой Комитета государственной безопасности и адресованный ЦК КПСС под названием «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». В 1991 году, когда появились какие-то связи с заграницей, этот и без того клеветнический текст произвел большое влияние на депутатов (а Крючков его еще и перепечатал в книге «Личное дело», но в 1977 году он был лишь попыткой обвинить в шпионаже члена Римского клуба Гвишиани, озабоченного в нем проблемами конвергенции и все растущих угроз человечеству, и его сотрудников из московских институтов, пытающихся с помощью системного анализа создать хотя бы более разумное управление хозяйством Советского Союза. Но все это очень далеко от Андропова.

В 1979 году при участии Гвишиани и заместителя Косыгина Владимира Новикова была сделана еще одна попытка реформировать, вдохнуть жизнь в советскую экономику, но опять вышедшее из аппарата ЦК решение теперь уже «тройки» – Устинова, Андропова, Громыко – не давало для этого никаких надежд (Постановление № 695). Правда, в 1982 году Андропов попросил Шаталина написать новую записку о состоянии советской экономики. Подобная же записка, написанная Богомоловым и Арбатовым прямо в ЦК, была названа «очернительством»22.

В обстоятельной монографии «Кто поставил Горбачева» А. В. Островский очень детально (кроме истории МИПСА и ВНИИСИ, почему мы им и уделяем место, и еще к ним вернемся) описывает перипетии советских экономистов и хозяйственников, в 60-70-е годы пытавшихся модернизировать сталинскую структуру экономики (от Либермана до Андропова). Все эти усилия были безуспешны. Вице-премьер правительства Кириллин, академик и руководитель ГКНТ, даже добровольно ушел в отставку, увидев, что ничего сделать не может. Для чиновника такого ранга в СССР это был беспрецедентный поступок. По сути своей все это было так скучно и однообразно, что описывать их подробнее – даже с некоторыми поправками – сегодня не имеет смысла. Реформировать, сделать успешной советскую экономику, производя это радикально или косметически, было невозможно. Создать на ее месте полноценно работающее рыночное хозяйство тоже было невозможно при сохранении власти и системы управления любой частью высшей советской администрации – от бюрократически ленивой партийной до предприимчивых и энергичных в стремлении к личному обогащению и беспринципных комсомольцев-добровольцев, класса «красных директоров» или просвещенных и столь же беспринципных, да к тому же еще безмерно жестоких и готовых к любым преступлениям офицеров Первого Главного Управления (разведки) КГБ и Главного разведывательного управления. Все это была преступная советская среда, и она не могла ни создать, ни сосуществовать с либеральной экономикой. Но Андропов понять это о себе был не в состоянии, как и все его политические и экономические выкормыши. Характерными в своей наивности (для далеко не глупого человека) были оценки экономических планов и перспектив (если бы был жив) Андропова, данные руководителем «Штази» Маркусом Вольфом.

«Андропов признал, что одна из причин резкого отставания советской экономики от западной заключалась в централизованном контроле и тотальном разделении военного и гражданского секторов. Гигантские правительственные инвестиции в военно-промышленный комплекс в США и других развитых капиталистических странах давали спиральный эффект в гражданских отраслях высокоприбыльного использования передовой технологии, например в развитии реактивной авиации или производстве компьютеров. В Советском Союзе, где секретность была фетишем, это было невозможно, что могли бы подтвердить и представители ГДР по собственному опыту общения с военно-промышленными ведомствами СССР. Когда я затронул эту проблему в беседе с Андроповым, он сказал мне, что пытается привить подобное понимание через различные комитеты, где он собрал и военных, и гражданских экспертов, которые должны были извлечь уроки из сравнения двух соперничающих экономических систем. Андропов рассматривал разведку как важный инструмент получения знаний для совершенствования социалистической системы… <…> Он выражал надежду, что каким-то способом можно совместить социалистическую собственность (то есть свой контроль за этой собственностью – С. Г.) со свободным рынком и политической либерализацией…»23.

Ну что тут скажешь… Каким-то образом…

11. Агрессивная политика Советского Союза и отличия в ее реализации и замыслах у Генерального штаба и КГБ.

А потому гораздо интереснее и важнее для Андропова была тайная и откровенная, террористическая и с помощью советской армии борьба за господство СССР в мире.

Ко времени инсульта Брежнева (1974 год), от которого он уже никогда не оправился, а дальнейшие восемь лет были периодом его все растущей деградации и минимального участия в управлении страной, в Кремле, по свидетельству одного из очень близких Андропову людей – начальника нелегальной разведки генерал-майора КГБ Дроздова, сформировалась, по его выражению, «афганская тройка» – Андропов, Громыко, Устинов – именно они принимали все решения, связанные с началом и ходом войны в Афганистане, а через два года, когда после скоропостижной смерти Гречко Устинов из Секретарей ЦК и кандидатов в члены Политбюро стал полноправным членом Политбюро и министром обороны, можно с уверенностью утверждать, что уже полностью управлял Советским Союзом, принимал все наиболее существенные политические решения именно этот дружный триумвират – Андропов, Устинов, Громыко.

Для Советского Союза в той форме, которую он приобрел после свержения Хрущева, это был в высшей степени естественный, даже неизбежный союз. Восстановив, пусть в слегка завуалированной форме, свою прежнюю сущность военного лагеря, стремящегося к победе над капиталистическим миром и распространению коммунистической идеологии на всем земном шаре, советское руководство уже в первые годы правления Брежнева выработало и в высшей степени успешно осуществляло глобальную стратегию достижения этой «всемирно-исторической» (как тогда любили выражаться) задачи.

Ближайшей стратегической целью стал захват Советским Союзом всей Западной Европы (отсюда и циничное повторение Андроповым и Горбачевым фразы Хрущева и де Голля о Европе «от Атлантики до Урала»). Другие члены Политбюро в этой основной задаче задействованы были меньше, а потому и значение их в управлении страной было невелико. Брежнев неотступно следил за прочностью выстроенной им структуры власти, как ему казалось, окружил Андропова своими людьми, как мог, приблизил к себе для охраны Щелокова – министра внутренних дел, но сделать его хотя бы кандидатом в члены Политбюро так и не успел. Зато сам стал четырежды героем Советского Союза, получил маршальскую звезду, Ленинскую премию по литературе за написанные Чаковским мемуары – в общем, был очень занят. Суслов бесспорно старел, склероз становился все заметнее и очень сковывал возможность оперативно реагировать на происходящее24, и в целом возможность вести заседания Политбюро во время частых отлучек Брежнева казалась ему вполне достаточной ролью и задачей, а потому, конечно, стремясь, как и Брежнев, сохранить стабильность внутри и вне Советского Союза, далеко не всегда был способен реагировать на все более авантюристические действия «афганской тройки». Черненко был занят внутрипартийными вопросами, а Косыгин, после того как ему указали на совершенную не только ненужность, но скорее даже вредность экономических реформ (поскольку они предусматривали некоторую децентрализацию управления и сокращение роли партийного руководства), практически уже не имел никаких реальных властных полномочий.

Вполне ошибочным является представление о годах правления Брежнева после инсульта как о времени «застоя». Это у Косыгина, а потом у Тихонова не было ни средств, ни возможностей для хотя бы малого улучшения и перемен в хозяйственной жизни, и это было всем видно в стране, но не было правильно понято. Но у Устинова, Андропова и Громыко все было совсем иначе.

На самом деле это был период быстрого, агрессивного и очень рискованного развития технологии и военной промышленности, формально похожий на технологический и политический прорыв фашистской Германии в предвоенные годы, но не имевший в мировой истории аналогов по масштабу в своей безудержной наступательной тактике на всем земном шаре. Военно-политические успехи СССР в этот период даже трудно перечислять. Полтора десятка крупных и мелких войн, которые одновременно вел Советский Союз за неполные десять лет, фантастическая агрессивность «политической разведки», террористических групп и десантных подразделений КГБ СССР во всех уголках земного шара привели к такому росту влияния СССР в мире, что практически при любом голосовании в ООН Соединенные Штаты и демократические государства оказывались в меньшинстве, если не в изоляции (даже обсуждался вопрос о переносе штаб-квартиры ООН из Нью-Йорка в Москву), и Западная Европа все в большей степени ощущала военную, экономическую и политическую удавку СССР на своем горле.

Подготовка к этой фантастической, по сути дела, непосильной для Советского Союза и тем не менее едва не осуществленной агрессии велась не только на территории самих западноевропейских государств (в основном различными подразделениями как раз КГБ, то есть ведомства Андропова), но и, конечно, в самом Советском Союзе, странах Варшавского договора и в десятках других государств – так называемых странах Третьего мира. Некоторые из них советскому руководству были бы совершенно неинтересны, но в условиях глобального советского наступления оказывалось выгодным помогать оружием, деньгами и так называемыми советниками каждому африканскому лейтенанту или южноамериканскому маньяку, называющему себя «борцом за свободу», который вознамерился стать у себя в стране диктатором и для этого готов был назвать себя коммунистом. При этом достигалась хотя бы одна из трех возможных целей (а иногда и все три сразу):

возможность создания военной (чаще военно-морской) базы;

создание в первую очередь для Западной Европы проблем с тем или другим видом сырья;

все растущая политическая изоляция западных стран в международных организациях, да и вообще в мире.

Расходы на приобретение подобных союзников в Азии, Африке, Латинской Америке оказывались непомерно велики, но с точки зрения «триумвирата» грандиозная цель – покорение для начала всей Европы, вполне их оправдывала. Збигнев Бжезинский писал тогда о «кольце кризисов», окруживших последний оплот демократии – Соединенные Штаты. Западногерманские предприниматели скупали недвижимость в США, считая свою страну и всю Западную Европу обреченными на советскую оккупацию.

Владимир Буковский, приглашенный в качестве свидетеля на «суд над КПСС» в девяносто втором году смог скопировать ряд совершенно секретных документов Политбюро, выбранных по какому-то случайному признаку из гигантского архива и представленных для ознакомления суду и свидетелям. Часть их он опубликовал в книге «Московский процесс», и мы там находим шесть документов о деятельности международного отдела ЦК КПСС и КГБ СССР в Аргентине, Панаме, Сальвадоре, Уругвае и Никарагуа. При этом «кубинские товарищи» уже оказывают московским друзьям посильную помощь.

А ведь это всего шесть документов – микроскопическая часть непосильной работы советского руководства в странах Латинской Америки. Мы приводим их полностью. В комментариях они не нуждаются.

1) Вопрос Международного отдела ЦК КПСС

Удовлетворить просьбу руководства Компартии Аргентины, Народной партии Панамы, Компартии Сальвадора и Компартии Уругвая и принять в СССР в 1977 г. на подготовку по вопросам безопасности партии, разведки и контрразведки 10 аргентинских, 3 панамских, 3 сальвадорских и 3 уругвайских коммунистов сроком до 6 месяцев.

Организацию подготовки поручить Комитету государственной безопасности при Совете Министров СССР, прием, обслуживание и материальное обеспечение Международному отделу и Управлению делами ЦК КПСС. Расходы по проезду 10 аргентинских товарищей от Буэнос-Айреса до Москвы и обратно, 3 панамских товарищей от Панамы до Москвы и обратно, 3 сальвадорских товарищей от Сан-Сальвадора до Москвы и обратно и 3 уругвайских товарищей от Монтевидео до Москвы и обратно отнести за счет партбюджета.

2) Вопрос Международного отдела ЦК КПСС

Удовлетворить просьбу руководства Компартии Сальвадора и принять в 1980 году находящихся в Советском Союзе 30 сальвадорских коммунистов на курсы военной подготовки сроком до 6 месяцев.

Прием, обслуживание, материальное обеспечение, организацию подготовки 30 сальвадорских коммунистов, а также расходы по их проезду от г. Москвы до Сальвадора возложить на Министерство обороны.

(подпись: А.Черняев).

Результаты голосования: (подписи)

Кириленко

Зимянин

Горбачев

Капитонов

Долгих

3) Дорогие товарищи!

Обращаюсь к вам с просьбой разрешить принять находящихся в г. Москве 30 членов нашей коммунистической молодежи на курсы военной подготовки продолжительностью в 4–5 месяцев по следующим специальностям:

1. 6 товарищей по войсковой разведке,

2. 8 товарищей по профилю подготовки командиров партизанских отрядов,

3. 5 товарищей на курс командиров артиллерии,

4. 5 товарищей на курс командиров диверсионных подразделений,

5. 6 товарищей на курс связистов.

Благодарю за помощь, которую КПСС оказывает нашей партии.

ШАФИК ХАНДАЛЬ

Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Сальвадора

23 июля 1980 года,

Москва.

4) Вопрос руководства Компартии Сальвадора

1. Удовлетворить просьбу руководства Компартии Сальвадора и поручить Министерству гражданской авиации обеспечить в сентябре-октябре с.г. транспортировку партии стрелкового оружия и боеприпасов западного производства, весом 60–80 тонн из г. Ханоя в г. Гавану для передачи через кубинских товарищей сальвадорским друзьям.

Расходы по доставке оружия из г. Ханоя в г. Гавану отнести за счет ассигнований по госбюджету СССР на оказание безвозмездной помощи иностранным государствам.

2. Утвердить тексты телеграмм совпослам на Кубе и во Вьетнаме (прилагаются).

(подпись: А. Черняев)

Результаты голосования: (подписи секретарей ЦК)

Кириленко

Русаков

Горбачев

Долгих

Зимянин

Капитонов.

Срочно

Г А В А Н А

СОВПОСОЛ

5) 662. Передайте Генеральному секретарю ЦК Компартии Сальвадора т. Шафику Хандалю или за его отсутствием представителю руководства Компартии Сальвадора, что просьба о транспортировке оружия западного производства из Вьетнама на Кубу рассмотрена в инстанции и принято положительное решение. Сообщите об этом также руководству кубинских друзей, скажите при этом, что, принимая решение у нас исходили из того, что между товарищами Ф. Кастро и Ш. Хандалем существует договоренность по данному вопросу.

Для Вашего сведения: доставка оружия будет осуществляться самолетами Аэрофлота. Окажите необходимое содействие в организации передачи в г. Гаване этого груза кубинским товарищам для сальвадорских друзей. Об исполнении информируйте.

(подписи: Черняев, Русаков)

6) О подписании плана связей между КПСС и Сандинистским фронтом национального освобождения (СФНО) Никарагуа.

Член национального руководства СФНО Генри Руис в беседе с временным поверенным в делах СССР в Никарагуа (ш/т-ма из Манагуа, спец. N47 от 26.2.1980 г.) предложил в ходе визита в СССР партийно-правительственной делегации Республики Никарагуа обсудить вопрос о связях СФНО и КПСС, которому никарагуанская сторона придает важное значение.

СФНО является правящей политической организацией. Руководство СФНО считает необходимым создать на базе фронта марксистско-ленинскую партию с целью борьбы за построение социализма в Никарагуа. По тактическим соображениям с учетом реальной политической обстановки в стране и центрально-американском регионе Руководство СФНО в настоящее время не заявляет публично о своих конечных целях.

Считали бы возможным согласиться с предложением Руководства СФНО и предложить делегации во время пребывания в Москве подписать план связей между КПСС и СФНО на 1980–1981 годы.

Расходы, связанные с проведением мероприятий, предусмотренных планом двусторонних связей, можно было бы отнести за счет партбюджета. С тов. Тяжельниковым Е.М. вопрос согласован.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается.

Зам. зав. Международным отделом ЦК КПСС

(К.Брутенц)

Зам. зав. Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС

(П.Смольский).

14 марта 1980 года25

К сожалению, Буковский не приводит подобных документов о «работе» в Африке, хотя там только в качестве «советников» советские войска находились и воевали много лет. В Египте – четырежды с октября 1962 по февраль 1975 года, дважды в Йемене, дважды в Мозамбике, в Анголе, в Эфиопии, и все это до конца 1979 года, а также в Чаде, Ливии, Алжире. Даже после крупномасштабного вторжения в Афганистан советские военные (а не только диверсионные группы КГБ) продолжали сражаться в Анголе, Чаде и Ливии, Египте и Мозамбике. К тому же и в Анголе, и в Эфиопии им активно помогали «кубинские товарищи».

Что касается работы исключительно по линии КГБ, то здесь неоценимую помощь оказывала и зарубежная агентура, прочно осевшая, например, во Франции. В книге, которую нам еще не раз придется цитировать, французского журналиста Тьерри Вольтона «КГБ во Франции» находим, к примеру, такое свидетельство:

«Все началось 8 июля 1971 года в Булонском лесу. “Сетка” позволила контрразведчикам засечь машину советского посольства в одной из аллей. Встреча? С десяток полицейских прибыли на место и обнаружили спрятавшегося за кустом своего старого знакомого Виктора Соколова. Он не делал ничего недозволенного: пожирал глазами группу полуголых молодых женщин, загоравших на лужайке. Офицер КГБ довольно долго наблюдал за ними, а потом сел в машину и поехал по направлению к Нейи. Он не предпринимал никаких мер предосторожности. В 19.25 Соколов оставил свою машину на бульваре Инкерманн. Совершив обход квартала и даже не обратив внимания на возможную слежку, он направился прямо к месту встречи на углу бульвара и улицы Перроне. Его агент уже там: высокий мужчина, одетый в колониальном стиле. Они устроились в ближайшем кафе. После получасовой беседы и обмена документами, за чем издалека наблюдали сотрудники УОТ, они разошлись. Двое инспекторов последовали за незнакомцем, который, сев в машину, в конце концов от них ускользнул. Однако полиция располагала двумя важными фактами: регистрационным номером автомобиля и фотографией агента.

УОТ хватило недели, чтобы узнать его имя и профессию. Венсан Грегуар, врач, работавший в Южном Вьетнаме. (Поскольку дело так никогда и не было передано в суд, то это псевдоним). Проездом в Париже Грегуар вместе с женой и ребенком остановился в гостинице, прежде чем отправиться на свою виллу в Вар. Тщательное расследование и несколько подслушанных разговоров убедили контрразведку в том, что они напали на очень интересный след. В середине августа Грегуар снова возвратился в Париж, но уже не встречался с Соколовым. В начале сентября вместе с семьей он уехал в Сайгон.

Терпение – одно из достоинств контрразведки. УОТ отложило досье Грегуара в уголок и заняло выжидательную позицию. До утра 12 июля 1972 года, когда Грегуар вновь вместе с женой приехал в Париж в отпуск. Он остановился в том же отеле, что и ранее. Теперь полицейские заняли соседнюю комнату, чтобы лучше наблюдать за ним. Ждать им пришлось недолго. Во второй половине дня врач сказал жене, что должен встретиться с другом и вернется только к ужину.

Именно тогда КГБ совершил вторую ошибку. Встреча проходила в том же кафе, что и в прошлом году. Задача УОТ упростилась. В ожидании контакта инспекторы рассыпались по кварталу, твердо решив поймать Грегуара и офицера агентуриста с поличным.

В этот день Владимир Нестеров, третий секретарь посольства СССР, заменил Соколова. Более осторожный, чем его коллега, он отправился на встречу в сопровождении еще одного человека из посольства – Георгия Слюченко – в качестве охраны. Прежде чем принять решение, оба разведчика долго патрулировали Нейи вокруг места встречи. В 18.00 Нестеров подошел к Грегуару.

Ни один закон не запрещает встречаться с человеком из СССР, будь он хоть сто раз из КГБ, и инспекторам пришлось ждать до тех пор, пока француз не передал разведчику конверт, который держал в руке, и только тогда произошло вмешательство и был осуществлен арест с поличным. В таких случаях секунды кажутся часами.

После пятнадцатиминутной беседы конверт начал переходить из рук в руки. Нестерова и Грегуара тут же окружили полицейские.

Георгий Слюченко, который оставался в сотне метров от места встречи, мог только наблюдать за происходящим.

Пользующихся дипломатической неприкосновенностью Нестерова и Слюченко через несколько дней отозвали в СССР. Правительство также дало понять Москве, что возвращение во Францию уехавшего в отпуск Виктора Соколова нежелательно. Что касается Венсана Грегуара, то он без сопротивления признался в предательстве.

“Завербованный в 1976 году Вьетконгом в Сайгоне, – рассказывает инспектор УОТ, который присутствовал на допросах, – он сначала передал немного денег, потом медикаменты, а затем постепенно начал передавать политическую и военную информацию, поскольку имел доступ в правительственные круги. Грегуар, которого все считали надежным человеком, в июне 1967 года впервые поехал в Москву. Там он получил законченное шпионское образование: использование белой копирки, тайные встречи, фотографирование документов и т.п. Конечно, в Москву он поехал не из Парижа и не из Сайгона. Транзитом он прибыл в Нью Дели, где в консульстве СССР ему выдали въездную визу на вкладном листочке. Никаких следов в паспорте… В 1968 году он точно так же проехал через Вену, а в 1969 году – через Хельсинки. В обмен на свою информацию Грегуар получал большие суммы денег. Он снял в Сайгоне шикарную квартиру, организовывал там приемы для генералов и политиков. По приказу Центра он в 1969 году купил специальный фотоаппарат “Олимпус”, и, когда полковник Минг, заместитель командующего специальными операциями в Южном Вьетнаме, оставил в кресле свою записную книжку, набитую адресами и заметками, это был настоящий праздник. Для передачи документов, если речь шла о сведениях местного значения или деталях тактических военных операций, Грегуар определенным образом ставил свою машину рядом с домом. На следующий день к нему на прием приходил безымянный больной и забирал материалы. Для сведений более важных Грегуар при помощи белой копирки писал письмо и отсылал на условленный адрес в Сингапур. В 1969 году в Москве сочли, что дальнейшие поездки в СССР могут стать опасными и раскрыть его. В дальнейшем встречи проходили уже в Париже: до 1970 года – неподалеку от вокзала Аустерлиц, а потом – в Нейи, где ошибки Соколова взорвали всю эту отличную механику”.

В конверте, переданном Нестерову до задержания, были важные документы о военной и политической обстановке в Южном Вьетнаме, финансовый отчет об использовании фондов, полученных от КГБ в предыдущем году, и использованная белая копирка.

С 1967 по 1972 год Венсан Грегуар получил за свое предательство 20 тысяч долларов. Судебный следователь, который вел дело, запросил мнение МИД и военного ведомства, чтобы оценить значение информации, в течение пяти лет передававшейся в КГБ. Ему ответили, что врач не повредил ни военным, ни дипломатическим интересам Франции. Венсана Грегуара освободили за отсутствием состава преступления. А то, что он помогал СССР в военных усилиях против союзника Франции (Южного Вьетнама), которого поддерживал другой ее союзник (США), было в глазах властей фактом абсолютно незначительным»26.

При этом для описания подвигов французских патриотов-коммунистов во время войны Франции во Вьетнаме места для цитирования у нас просто не хватит. Здесь и передача документов об обороне и планах наступлений французских войск, и прямая помощь противнику, и политическая поддержка. Все это, правда, не прямо вьетнамцам, а с посредничеством КГБ – впрочем, все это была многочисленная агентура комитета, замеченная французскими властями и в других шалостях. То же, впрочем, происходило и позже, когда во Вьетнаме воевали уже американцы.

Впрочем, во многих случаях, для того чтобы получать «братскую» помощь по линии КГБ – ЦК КПСС, не надо было даже на словах быть приверженцем коммунизма. В главе «Возрождение внутреннего террора в Советском Союзе и создание группы «Альфа» мы уже использовали переписку КГБ и «товарища» Брежнева об оказании помощи руководителю и организатору палестинских террористических организаций — в эти годы Народного фронта освобождения Палестины — Вадиа Хаддада. Напомним лишь изложенный Вадиа Хаддадом список планируемых акций, поддержанный КГБ СССР.

- главными направлениями диверсионно-террористической деятельности организации являются:

продолжение особыми средствами «нефтяной войны» арабских стран против империалистических сил, поддерживающих Израиль,

осуществление акций против американского и израильского персонала в третьих странах с целью получения достоверной информации о планах и намерениях США и Израиля,

проведение диверсионно-террористической деятельности на территории Израиля,

организация диверсионных акций против алмазного треста, основные капиталы которого принадлежат израильским, английским, бельгийским и западногерманским кампаниям.

В соответствии с этим, в настоящее время НФОП ведет подготовку ряда специальных операций, в том числе нанесение ударов по крупным нефтехранилищам в различных районах мира (Саудовская Аравия, Персидский залив, Гонконг и др.), уничтожение танкеров и супертанкеров, акции против американских и израильских представителей в Иране, Греции, Эфиопии, Кении, налет на здание алмазного треста в Тель-Авиве и др.27

Известен и ответ Андропова на просьбу Хаддада о помощи террористам:

- В соответствии с решением ЦК КПСС Комитетом государственной безопасности 14 мая 1975 года передана доверенному лицу разведки КГБ В. ХАДДАДУ, руководителю службы внешних операции Народного Фронта Освобождения Палестины, партия иностранного оружия и боеприпасов к нему (автоматов — 53, пистолетов — 50, в том числе 10 — с приборами для бесшумной стрельбы, патронов — 34.000).

Нелегальная передача оружия осуществлена в нейтральных водах Аденского залива в ночное время, бесконтактным способом, при строгом соблюдении конспирации с использованием разведывательного корабля ВМФ СССР.

Из иностранцев только ХАДДАДУ известно, что указанное оружие передано нами28.

С Валия Хаддадом ЦК КПСС и Андропову не повезло — через год он умер (или был отравлен), единая, созданная им гигантская террористическая структура распалась на части. Первый из грандиозных его проектов — захват в заложники в Вене министров стран ОПЕК, порученный Шакалу, тоже осуществился лишь на половину. Министров Шакал в Вене захватил, но соблазненный четыремя миллионами долларов убивать саудовского министра нефти, как это было предписано Хаддадом, не стал.

Вообще смерть Хаддада была очень крупной потерей для КГБ СССР. И дело было не только в том, что не были осуществлены другие гигантские террористические проекты, на которые уже было выделено КГБ и ЦК КПСС необходимое оружие.

Для КГБ были бесспорно интересны тесные связи Хаддада с европейским нацистским подпольем, не только террористическим, но и банковским. Было очень ценно его необычайно почтительное, почти ученическое почтение к известному шейху Ахмеду Ясину публично осудившему руководство нацистской Германии за то, что не все евреи в мире были уничтожены, что нацистская Германия не «решила до конца» еврейский вопрос.

Вадиа Хаддадом и Шакалом Карлосом была успешно воссоздана почти забытая в эти годы инициатива Коминтерна по созданию европейских террористических организаций. Теперь они формально все были сторонниками (оставаясь леваками) освободительного движения палестинцев, тренировались уже не только в СССР, но и на полигонах в зависимом от КГБ Алжире. Теперь итальянские «Красные бригады», немецкая группа Баадер-Майнхоф, подручные шакала из различных стран между собой и КГБ имели удобную палестинскую прокладку.

Разумеется, политбюро имело дело не только с НФОП, но и с другими террористическими организациями, в том числе и с ООП, которой, по просьбе Арафата, даже доставляло в Тунис в 1983 г. «специмущество». Очевидно, не брезговали и скупкой краденых ценностей, вернее обменом их на оружие. Вопрос Министерства обороны и Комитета государственной безопасности СССР

1. Согласиться с предложениями Министерства обороны и Комитета государственной безопасности СССР, изложенными в записке от 26 ноября 1984 г.

2. Поручить КГБ СССР:

а) информировать руководство Демократического фронта освобождения Палестины (ДФОП) о принципиальном согласии советской стороны поставить ДФОП специмущество на сумму в 15 миллионов рублей в обмен на коллекцию памятников искусства Древнего Мира,

б) принимать от ДФОП заявки на поставку специмущества в пределах названной суммы,

в) совместно с Минкультуры СССР осуществить мероприятия, касающиеся юридической стороны приобретения коллекции.

3. Поручить ГКЭС и Минобороны рассматривать заявки Демократического фронта освобождения Палестины на специмущество на сумму в 15 миллионов рублей (в объеме номенклатуры, разрешенной для поставок национально-освободительным движениям), переданные через КГБ СССР, и предложения по их удовлетворению, согласованные с КГБ СССР, вносить в установленном порядке.

4. Поручить Минкультуры СССР:

а) принять от КГБ СССР по особому перечню коллекцию памятников искусства Древнего Мира,

б) определить по согласованию с КГБ СССР место и условия специального хранения коллекции («золотая кладовая»), ее закрытой научной обработки и экспонирования в будущем. Совместно с Минфином СССР внести в установленном порядке предложения относительно необходимых для этого ассигнований,

в) решать вопросы экспонирования отдельных предметов и разделов коллекции по согласованию с КГБ СССР29.

О вывозе музейных коллекций из Афганистана и Ливана было довольно много публикаций, что же касается территории Палестины и Израиля, то материалы, приводимые Буковским, тоже не единственные. В девяносто втором году (с помощью созданного в Свято-Даниловом монастыре, при Патриархе Московском, фонда «Александрия») предлагались для продажи римские и византийские мозаики, древнеэфиопские христианские рукописи, нелегально доставленные в СССР. До этого именно в Москве разыскивали уникальную громадную коллекцию старинных часов, похищенную из Иерусалимского музея арабскими террористами.

Чтобы не возвращаться больше к миротворческой деятельности КГБ на Ближнем Востоке, в материалах Буковского, приведем еще одну цитату из его книги, где он обобщает, по-видимому, большое количество скопированных им документов, относящихся к Ливану:

«Спецобслуживание» ливанских «друзей» началось с конца 60-х и продолжалось в грандиозных масштабах вплоть до наших дней. Поставка оружия, осуществлявшаяся обычно через Сирию, началась, по крайней мере, в 1970 г. и к 1975-му достигла гигантских пропорций, когда за один завоз было доставлено 600 автоматов Калашникова, 50 пулеметов, 30 РПГ-7, 3000 ручных гранат, 2000 мин и две тонны взрывчатки. К середине 80-х Советский Союз тренировал в среднем до 200 ливанских головорезов в год, из коих 170 были активистами ливанской компартии и 30 — активистами Прогрессивной социалистической партии»30.

Но, конечно, не менее интересны статьи и книга «Красные партизаны» Ионы Михая Пачепы генерал-лейтенанта КГБ, самого высокопоставленного сотрудника советских спецслужб, перешедшего на сторону Запада.

Пачепа имеет возможность дословно передавать свои разговоры спорученным ему «для дальнейшего воспитания» палестинским террористом Ясиром Арафатом (после его обучения в Балашихинской школе террористов), гордость Арафата, что это он придумал угонять и взрывать пассажирские самолеты с помощью смертников. И гордость начальника Первого главного управления Александра Сахаровского, что это именно он придумал для Арафата и остального мира термин «палестинский народ», на смену безликим арабам Сирии, Иордании и Палестины, а тем самым создал для терроризма политическую нишу для лживых разговоров о мире и справедливости и реального руководства, якобы не относившегося к нему кровавого террора.

-«В современном мире, когда ядерное оружие сделало использование военной силы устаревшим методом, терроризм должен стать нашим основным оружием».

Еще более интересен разговор Пачепы с Андроповым, где председатель КГБ с значительным объемом проницательности и цинизма прямо объясняет Пачепе какими будут глобальные результаты его «работы» с террористом, как с помощью Чаушеску надо внушить ему, как выгодны ему разговоры о мире в Израиле. Как «уцепятся» наивные американцы, обжегшиеся во Вьетнаме, за любую, даже призрачную надежду на мир и заставят Израиль на все согласиться. А Советский Союз получит террористический анклав на Ближнем Востоке, Ясир Арафат — даже Нобелевскую премию мира, а Пачепа будет продолжать свою работу.

«Между 1968 и 1978 годом, когда я порвал с коммунизмом, силы безопасности одной Румынии направляли каждую неделю по два грузовых самолета с военными боеприпасами палестинским террористам в Ливан. После падения коммунизма архивы восточногерманской “Штази” показали, что только в 1983 году их служба внешней разведки направила в Ливан AK-47 на сумму 1877600 долларов. По словам Вацлава Гавела, коммунистическая Чехословакия направила исламским террористам 1000 тонн взрывчатки “Семтекс-Х” (которая не имеет запаха и не распознается специально обученными собаками) – этого количества хватит на 150 лет.

Террористическая война сама по себе развернулась в конце 1968 года, когда КГБ превратил захват самолетов – оружие, выбранное для терактов 11 сентября, – в инструмент террора. Только в 1969 году финансируемая КГБ Организация освобождения Палестины захватила 82 самолета. В 1971 году, когда я встречался с Сахаровским у него на Лубянке, он привлек мое внимание к морю красных флагов, приколотых к карте мира, что висела на стене. Каждый флаг означал захваченный самолет. “Захват самолетов – мое личное изобретение”, – сказал он.

Политический “успех”, полученный путем захвата израильских самолетов, привел 13-й отдел КГБ, известный на неофициальном жаргоне как “отдел по мокрым делам”, к мысли расширить эту деятельность до убийств евреев в аэропортах, на железнодорожных станциях и в других публичных местах. В 1969 году доктор Джордж Хабаш, марионетка КГБ, объяснял: “Убийство одного еврея вне поля боя более эффективно, чем убийство сотни евреев на поле боя, так как привлекает больше внимания”.

К концу 1960-х КГБ глубоко погряз в массовом терроризме против евреев, осуществляемом различными палестинскими организациями. Вот некоторые теракты, в которых был ответственен КГБ, за тот период, пока я был в Румынии: вооруженное нападение на офис Эль-Аля в Афинах в ноябре 1969 года, 1 погибший, 14 раненых; теракт в аэропорту “Бен-Гурион” 30 мая 1972 года, 22 погибших, 76 раненых; взрыв в кинотеатре Тель-Авива в декабре 1974 года, 2 погибших, 66 раненых; теракт в гостинице Тель-Авива в марте 1975 года, 25 погибших, 6 раненых; взрыв в Иерусалиме в мае 1975 года, 1 погибший, 3 раненых; взрыв на Сионской площади 4 июля 1975 года, 15 погибших, 62 раненых; теракт в брюссельском аэропорту в апреле 1978 года, 12 раненых; нападение на самолет Эль-Аля в Париже, 12 раненых.

В 1971 году КГБ приступил к операции “Тайфун”, направленной на дестабилизацию Западной Европы. Баадер-Майнхоф (позднее RAF) и другие спонсируемые КГБ марксистские организации подняли волну антиамериканской террористической деятельности, которая сотрясла Западную Европу. Ричард Уэлш, глава подразделения ЦРУ в Афинах, был застрелен в Греции 23 декабря 1975 года. Генерал Александр Хейг, командующий силами НАТО в Брюсселе, получил ранение в результате взрыва бомбы, разворотившей его Mercedes так, что он не подлежал ремонту, в июне 1979 года.

В 1972 году Кремль решил настроить весь исламский мир против Израиля и США. Как говорил мне глава КГБ Юрий Андропов, миллиард противников нанесет Америке больший ущерб, чем могли бы миллионы. Мы должны были насаждать в исламском мире ненависть к евреям, достойную нацизма, чтобы превратить это эмоциональное оружие в террористическую бойню против Израиля и его основного сторонника США. Никто, находясь в американо-сионистской сфере влияния, не должен был больше чувствовать себя в безопасности.

По мнению Андропова, исламский мир был готовой чашкой Петри для разведения вирулентного штамма ненависти к Америке, выращенного из бактерии марксизма-ленинизма. Исламизм и антисемитизм глубоко укоренились. Мусульмане знают вкус национализма, шовинизма и поиска врагов. Их безграмотную подавленную толпу можно легко довести до точки кипения.

Терроризм и насилие против Израиля и его хозяев, американского сионизма, естественным образом вытекают из религиозной страсти мусульман, наставлял меня Андропов. Нам надо было только повторять заученные темы: что США и Израиль – это “фашистские империалистические сионистские государства”, управляемые богатыми евреями. Исламский мир был одержим идеей не дать неверным оккупировать их территорию и очень восприимчив к характеристике конгресса США как сионистской организации, предназначенной для того, чтобы превратить мир в еврейское владение.

Кодовым названием этой операции было СИГ – “Сионистские государства”, и она находилась в румынской “сфере влияния”, так как охватывала Ливию, Ливан и Сирию. СИГ была крупной партийной и государственной операцией. Мы создавали совместные предприятия для строительства больниц, домов и дорог в этих странах и отправляли туда врачей, инженеров, технических специалистов, профессоров и даже инструкторов по танцам. Все они получали задание изображать Соединенные Штаты высокомерной и наглой еврейской вотчиной, финансируемой еврейскими деньгами и управляемой еврейскими политиками, чья цель – подчинить весь исламский мир.

В середине 1970-х КГБ приказал моей службе и другим таким же службам Восточной Европы прочесать страну на предмет поиска надежных партийных активистов, принадлежащих к исламским этническим группам, провести с ними обучение в области дезинформации и террористических операций и направить в страны нашей сферы влияния. Их заданием было экспортировать слепую яростную ненависть к американскому сионизму путем манипуляции давней неприязни к евреям среди обителей этого региона. Прежде чем я навсегда покинул Румынию в 1978 году, подведомственная мне румынская секретная служба направила около 500 таких агентов под прикрытием в различные исламские страны. По приблизительной оценке, полученной из Москвы, к 1978 году разведки всего социалистического блока направили в страны исламского мира около 4 тысяч агентов.

В середине 1970-х мы также начали отправлять в исламские страны переведенные на арабский язык “Протоколы сионских мудрецов”, подделку времен российского царизма, которую в качестве основания своей антисемитской философии использовал Гитлер. Мы распространяли также сфабрикованный КГБ документ на арабском языке, утверждающий, что Израиль и его главный помощник США являются сионистскими странами, стремящимися превратить исламский мир в еврейскую колонию.

Мы как представители социалистического блока старались завоевать умы, потому что знали, что не можем одержать победу в военной битве», – пишет Пачепа в статье «Российские следы».31

О том, что Индия была превращена в главную базу КГБ в третьем мире, о том, что даже Крючков в своих воспоминаниях «Личное дело» не стесняясь, рассказывает, как ездил в Дели на конспиративную встречу со своим агентом – премьер-министром Радживом Ганди в 1988 году32, даже вспоминать не хочется. А ведь был еще один агент КГБ – президент Финляндии Урхо Кекконен.

И все же главным противником были, конечно, Соединенные Штаты, главной целью в ближайшие годы – Западная Европа.

И потому основная работа КГБ и ЦК КПСС велась в Европе. Такая же, как и повсюду в мире: терроризм, шпионаж, «активные мероприятия» – то есть дезинформация в фантастических масштабах, как политических лидеров, так и широчайших масс населения европейских стран. Материалов об этом масса. Склады оружия в Бретани, военная морская база на Кипре, убийства, а также странные и скоропостижные смерти как европейцев, так и русских, бежавших из СССР, – замечательного публициста и литературоведа Аркадия Белинкова, певца, поэта и сценариста Александра Галича – всего не перечтешь, материалов об этом масса, но поскольку тема книги – не разрушительная работа КГБ во всем мире, а советская перестройка, то выделить в работе на европейском направлении нужно одну, но очень характерную особенность – это была вполне очевидная подготовка к «окончательному» решению.

Детали и даже точные сроки этого проекта – оккупации стран Западной Европы – неизвестны, хотя представляется наиболее вероятным, что детальный план агрессии был уже вполне разработан и даты были точно определены – собственно, еще Гречко представил Хрущеву план Генерального штаба по оккупации всей Европы за пять дней. Было очевидно, что работа «триумвирата» по его подготовке вступила в завершающую фазу. В одном из разговоров, кажется, с Бовиным сразу после прихода к власти Андропов вскользь сказал:

Серьезные перемены удастся осуществить года через два-три.

Бовин подумал:

Да, все рассыпется до этого, – но ничего не сказал и не понял, что Андропов имел в виду.

Этот же срок – два-три года – косвенно подтверждается и тем, что только при Горбачеве был завершен перевод железнодорожного полотна с узкой железнодорожной колеи на русскую, широкую, через всю территорию Финляндии – от границы СССР к границе Швеции. Впрочем, чехословацкий генерал Ян Шейна, бывший секретарь парткома министерства обороны ЧССР, утверждал, что уже в середине шестидесятых годов принимал участие в разработке плана вторжения войск стран Варшавского договора в Западную Европу; при этом он упоминал, скажем, что советская десантная 29-я дивизия (Наумбург) и 39-я (Ордруф) были не только нацелены на Францию, но их политработники и сотрудники контрразведки специально изучали французский язык и некоторые особенности быта и характера французов.

Действительно, численность Северной (ГДР, Польша), Центральной (Чехословакия) и Южной (Болгария, Венгрия) групп советских войск не может не поражать. В общей сложности они составляли в разные годы от двух миллионов ста тысяч до двух миллионов семисот тысяч солдат. Количество танков в три раза превосходило их число в армиях европейских стран, с авиацией и другими видами вооружений соотношение было сходным, и это все не считая фантастических запасов, накопленных на складах в Приднепровье. Об оборонительных задачах при таком соотношении говорить трудно.

Олег Гордиевский после своего бегства из СССР в 1985 году писал о том, что подчиненные ему офицеры КГБ в Англии ездили по стране и были заняты детальной картографической съемкой местности (которая и без того видна со спутников, но без важных деталей), которая должна была зафиксировать все особенности рельефа, не различимые даже при аэрофотосъемке.

Генерал Герберт Ваннер (Швейцария) в 1982 году публично обращал внимание на все растущее количество на европейских дорогах грузовиков из стран Восточной Европы, причем, по мнению генерала, водители в них были переодетыми в штатское военными (по его мнению, водителями танков) и задача (в том числе и якобы с помощью специальной аппаратуры) состояла в измерении ширины дорог, глубины обочин и рек, грузоподъемности мостов и нахождении для танков бродов на реках. «О грузовиках из социалистических стран (в том числе болгарских), бороздивших дороги Европы и Франции, см. «Экспресс» за 29 октября 1982 года и «Пуэн» за 21 ноября 1983 года (статья Жана Мари Понто)»33. Последняя дата – ноябрь 1983 года – будет иметь немалое значение при оценке предсмертных планов Андропова и первоначальных – Горбачева.

Во Франции, где в социалистическом правительстве Миттерана было четыре министра-коммуниста, а коммунистическая партия (вторая по численности в стране) со времен Мориса Тореза официально провозглашала, что французские трудящиеся не окажут сопротивления советской армии, если она окажется на территории Франции, вопросы передвижения советских войск были лучше обеспечены. В телевизионной передаче первого канала всем известный финансовый директор ФКП Жан-Батист Думанг, отвечая 24 февраля 1985 года на вопрос корреспондента, почему сократилось число французов, голосующих за коммунистов, ничуть не стесняясь, заявил на всю страну: «Что лучше? Иметь 18% голосов или быть хозяином Национальной железнодорожной компании, электрической компании, портов?» «Красный миллиардер» проболтался с обычным для него цинизмом»34. А ведь у власти в СССР уже даже не Андропов, а его «перестроечный» наследник – Михаил Горбачев.

Нелегальная агентура во Франции в 1984 году была так активна, что полиция за год перехватила 120 тысяч шифрованных радиосообщений, но не смогла их прочесть.

Итальянские коммунисты чувствовали себя менее уверенно, но тоже готовились. Буковский публикует один из ответов на просьбу итальянской компартии (почему-то не датированный):

«Об оказании спецпомощи Итальянской компартии

1. Удовлетворить просьбу Руководства Итальянской компартии и принять в СССР для прохождения курса спецподготовки 19 итальянских коммунистов, в том числе 6 человек для обучения радиосвязи, работе на радиостанциях БР-ЗУ и шифроделу (сроком до трех месяцев), 2 инструкторов по подготовке радиотелеграфистов и шифровальщиков (сроком до трех месяцев), 9 человек по вопросам парттехники (сроком до двух месяцев) и 2 человек по вопросам техники изменения внешности (сроком до двух недель), а также принять 1 специалиста для консультации по организации специальных видов внутреннего вещания (сроком до одной недели).

2. Прием и обслуживание обучающихся возложить на Международный отдел и Управление делами ЦК КПСС, подготовку по вопросам радиосвязи и шифродела, подбор переводчиков по всем видам спецподготовки — на Комитет госбезопасности при Совмине СССР, а обучение парттехнике и средствам изменения внешности — на Международный отдел ЦК КПСС и Комитет госбезопасности при Совмине СССР. Расходы, связанные с пребыванием в СССР и проездом из Италии в Москву и обратно, отнести за счет сметы по приему зарубежных партработников.

3. Поручить Комитету государственной безопасности при Совете Министров СССР разработать программы связи и шифродокументы для односторонних радиопередач циркулярных шифротелеграмм 13–16 региональным центрам ИКП, а также шифродокументов для перешифровки в сети двухсторонней радиосвязи.

4. Удовлетворить просьбу Руководства ИКП и изготовить 500 чистых и 50 именных (для руководящих работников ИКП) бланков итальянских заграничных и внутренних документов, 50 резервных комплектов тех же документов швейцарского и французского образца, а также парики и средства изменения внешности. Изготовление бланков и средств изменения внешности поручить Международному отделу ЦК КПСС и Комитету госбезопасности при Совмине СССР.

5. Утвердить текст телеграммы резиденту КГБ в Италии»35.

Далеко не полностью опубликованные документы из архива Митрохина не только вызвали правительственный кризис в Италии (один из министров – советский шпион), но и показали, что и эта европейская страна уже была так же доступна для КГБ и советской армии, как Франция, Англия, Швеция и многие другие.

Естественно, подготовка – и армейская, и спецподразделений КГБ – происходила и на территории СССР. На базе известной школы КГБ в Балашихе в 1980 году Андроповым по предложению руководителя нелегальной разведки, генерал-майора Дроздова, созданы первые диверсионно-разведывательные группы «Каскад-1», «Каскад-2», «Каскад-3», «Каскад-4». В следующем году – на постоянной основе группа «Вымпел».

С одной стороны, создание все новых и новых диверсионных групп, рассчитанных на действия «в глубоком тылу противника», было ответом на все расширявшуюся и усложнявшуюся войну в Афганистане, но, с другой стороны, тренировки, проводимые уже не КУОС (Курсы усовершенствования офицерского состава), а «Вымпелом» в Балашихе, носили какой-то очень странный характер. Скажем, в документальном фильме «Война в Афганистане», снятом с прямым участием Дроздова и множества других офицеров – преподавателей и выпускников школы в Балашихе, находим подробные описания учений: захвата (втайне и несмотря на охрану, осуществлявшуюся офицерами другого управления КГБ) Калининской атомной электростанции. Выпускники «Вымпела» не только нашли способ туда проникнуть (о чем подробно в фильме рассказывает руководитель группы – впоследствии полковник КГБ – Александр Анциферов), но и расставили во всех заранее рассчитанных местах атомной электростанции муляжи взрывных устройств.

Мы не ставили крестики, не клали в нужных местах спичечные коробки. Раскладывали муляжи взрывных устройств, в точности соответствовавшие по форме и весу реальным.

Позднее подобные «захваты» следующие группы выпускников «Вымпела» осуществляли с другими советскими атомными электростанциями.

Но, во-первых, в Афганистане никаких атомных электростанций, как известно, нет и не было, зато во Франции их было много, а во-вторых, антитеррористическими эти действия по подготовке к взрыву атомной электростанции назвать было невозможно.

К началу 80-х годов Андропову понадобились все более разнообразно обученные сотрудники, способные выполнять подобные операции уже в десяти странах. Сегодня в интернете и ряде общедоступных публикаций описаны тренировки, учебные задания, выпускные экзамены и выполнявшиеся задания группы «Вымпел». Тренировки – под руководством асов диверсий из Вьетнама и Латинской Америки для выработки способности неотличимо слиться с любым грунтом, неделями пролежать в болоте или пустыне, убить любого противника из любого оружия и без него.

В описаниях тренировок и экзаменов балашихинского центра встречаем и не менее любопытные страницы. Олег Лялин рассказал, что подготовка профессиональных убийц для 13 отдела («мокрушников») КГБ никогда не прекращалась и в одном симферопольском училище ГРУ прошло обучение около 18 тысяч террористов-иностранцев, то есть весь мир был наводнен террористами из СССР, называвшими себя участниками национальных освободительных движений.

Журналист Руслан Горевой не только пересказывает показания бежавшего на Запад террориста из КГБ, лично убившего не один десяток человек, но использует для описания школы в Балашихе устные рассказы историка спецслужб Георгия Северского.

После бегства Лялина отдел «В» был вновь расформирован… «но подготовка агентов-убийц продолжалась. На базе 13-го и отдела (управления) «В» был создан 8-й отдел управления «С» ПГУ. О деятельности новой структуры мы знаем ещё меньше, чем о его подразделениях-предшественниках. Известно, пожалуй, только об одной из операций, получившей кодовое название «Тоннель». Провели её в 1984 году. Ученикам-студентам доверили подготовку и проведение убийств 10 подозреваемых в шпионаже в пользу США и Израиля граждан Польши, СССР и Чехословакии.

Такого массового количества убийств уличённых в шпионаже вне судебного протокола в Советском Союзе не было с конца 40-х годов. Обычно подозреваемых либо сразу арестовывали, судили и отправляли в советские тюрьмы, либо обменивали на пойманных советских агентов, либо – если у тех была дипломатическая неприкосновенность – выдворяли за рубеж. Но в рамках «Тоннеля» решено было провести несколько показательных «ликвидаций», чтобы закрепить полученные агентами знания на практике.

Отобрали 12 потенциальных жертв, уличённых в шпионаже в пользу США и Израиля. Их велели ликвидировать «студентам». В итоге 10 человек были убиты, а двоим, действовавшим в СССР, удалось скрыться (впоследствии их арестовали, судили и расстреляли). При выполнении операции один спецагент погиб – разбился, упав с крыши девятиэтажного дома»36.

Впрочем, необычность «Тоннеля» состояла всего лишь в массовом характере производившихся убийств. Более подробно я об этом пишу в главе о создании Андроповым группы «Альфа», но напомню еще раз: подобные экзамены-убийства были обычной практикой советских террористов. Один из описанных экзаменов «балашихинских студентов»37 состоял в том, чтобы выйти в город и убить заранее описанного ему и выбранного начальством человека. В описании экзамена говорится, что только половина, по другим сведениям – десять из двенадцати выпускников, Балашихинского центра оказывались способными выследить и убить первого же указанного им человека. Неспособным поручали другие задания. В интернете есть съемки и участия группы «Вымпел» в правительственном перевороте в одной из центральноамериканских стран38.

Можно было бы перечислять и десятки других запланированных КГБ диверсионных актов во Франции, ФРГ, Великобритании (затопление лондонского метро, взрыв станции раннего оповещения в Файлингдейле, уничтожение стратегических бомбардировщиков класса V на земле, разбрасывание бесцветных ампул с ядом и т. д.), но не это тема нашей книги, для которой планы оккупации Западной Европы – лишь преамбула, объясняющая как саму необходимость в советской перестройке, так и некоторые ее особенности.

Гордиевский не может понять, почему офицеры КГБ в Англии заняты картографической съемкой дорог, которые и без того видны со спутников (но без важных деталей), а главное – почему «Центр» в 1983 году еженедельно требует от европейских резидентов КГБ сведений о возможности РЯН (ракетно-ядерное нападение). При этом должно быть учтено количество горящих поздно ночью окон в правительственных зданиях и на военных объектах, передвижение важных чиновников, заседания комитетов и т. д. Гордиевский считает это безумием, Калугин – преувеличением Гордиевского, на самом деле все очень просто: Андропов планирует внезапное нападение на Европу. Кроме КГБ, к нему в первую очередь готовится Министерство обороны: известно, какими бешеными темпами в эти «годы застоя» растут советские вооруженные силы, насколько, благодаря Устинову, по количеству ракет, танков, артиллерии, подводных лодок, не говоря уже о десантниках и другой «живой силе» они превосходят силы всех стран НАТО, вместе взятых. Итак, Андропов со своей стороны уже готов начать Третью мировую войну и захват Европы, но боится лишь повторения ошибки Сталина в 1941 году, которого Гитлер опередил с нападением.

Но абсолютная бессмысленность невежество и непрофессионализм двух гигантских спецслужб Центрального Разведывательного Управления США и Главного разведывательного управления Генштаба СССР, к счастью уравновесили друг друга и в то время отсрочили начало мировой войны.

В этой главе, если бы это не было так страшно по существу и не происходило на самом деле, надо было бы менять жанр книги и называть ее сатирико-фантастической, если бы все материалы не опирались на документальные свидетельства, а собравший их автор не был бы членом Совета по внешней и оборонной политике, а в прошлом – офицером ГРУ и, по распространенному представлению, автором ныне происходящей российской военной реформы. Впрочем, обе публикации Виталия Шлыкова в «Военном вестнике» замалчивают (в упор не видят) как все российские политологи – любых направлений, так и американские историки холодной войны и перестройки…

Высокопоставленный российский военный Шлыков в своих статьях повторяет судьбу перебежчика – полковника КГБ Анатолия Голицына, о материалах которого тоже предпочитают умалчивать как в США (поскольку они не были поняты и оценены ЦРУ), так и в Советском Союзе – по их исключительной важности. И все же книга Голицына, с трудом и с опозданием изданная в США – и с которой мы начали эту работу, – все же не содержит такого подлинного сатирического трагизма, которым наполнены обе статьи Шлыкова (опубликованные с разрывом более чем в год – 2001-2002 – под общим названием «Что погубило Советский Союз?», с которым можно было бы согласиться, если бы редкостная, фантастическая тупость (другого слова найти нельзя) обеих спецслужб в конце концов (или пока еще…) не спасла от гибели все человечество.

Общее представление советского руководства об американских вооруженных силах и способности к их наращиванию в случае военных действий уже давно не было секретом. Десятки тысяч советских танков накапливались много лет совсем не потому, как это писал (конечно, лгал, безусловно зная правду) Гайдар, что по социальным причинам нельзя было законсервировать заводы в моногородах, где единственная работа была на этих заводах, а потому, что при превышающем советский в три раза промышленном потенциале США кремлевское руководство не могло забыть, что в годы Второй мировой войны в США за год производство танков возросло до 75600 в год, за год были построены гигантские морские сухогрузы «Либерти», на которых доставлялось оборудование в СССР по плану «ленд-лиза», и так далее. Поэтому в Советском Союзе на время войны считали (и Сталин, и ничего нового не понявший Устинов), что нужно иметь очень большой запас вооружений, так как иначе не удастся компенсировать военные потери, а значит – вести длительную войну. Готовясь к ней, в Советском Союзе накопили, по разным официальным данным, 64-68 тысяч танков39, не считая танков в армиях стран «народной демократии», 45 тысяч ядерных боеприпасов и 1200 тонн оружейного урана (по данным бывшего российского министра по атомной энергии Виктора Михайлова)40, 12,2 тысяч самолетов и вертолетов, 66,9 тысяч артиллерийских орудий, 437 больших боевых кораблей (последнее – из статьи генерал-полковника А. А . Данилевича, бывшего заместителя начальника Генерального штаба; цифры, правда, относятся к концу 80-х годов)41.

Причем все эти советские вооружения, в конце концов разорившие и уничтожившие Советский Союз, не только по своим запасам, но, главное, и по ежегодному производству, во много раз (иногда в десятки – по танкам в 30 раз: 17350 в год против 570 в США) превосходили и в одном, и в другом случае возможности армии и промышленности Соединенных Штатов. То есть, то, что Шлыков по советской традиции называет гонкой вооружений, происходило только с одной стороны – в Советском Союзе. До конца 70-х годов Соединенные Штаты в этой гонке не участвовали вовсе. Шлыков приводит, с его точки зрения, заниженные представления Каспара Уайнбергера, министра обороны США, о количественном превосходстве накопленных СССР с 1974 по 1982 годы видов вооружений в сравнении с их числом в армии США: МБР — межконтинентальные баллистические ракеты — в 5,9 раза (2035 единиц в СССР против 346 в США), БТР и БМП в 7,6 раза (36650 против 4800), тактическая авиация в 2 раза (6100 против 3050), многоцелевые подводные лодки в 2,3 раза (61 против 27) и так далее42. И это, повторяю, при заниженных представлениях Уайнбергера о советских вооружениях и после бесспорного превосходства США в конце 50-х годов.

Трудно согласиться лишь с одним, но важнейшим утверждением российского аналитика о том, что в Соединенных Штатах, обнаружив резкое отставание своих вооруженных сил от советских, к рубежу 80-х годов выяснили, что не только американская доктрина «сдерживания советской агрессии» является уже недейственной, но не может быть реализована даже доктрина «второго удара», то есть сокрушительного ответа на советскую агрессию ракетами, расположенными на ядерных подводных лодках – единственном оружии армии США, которое могло уцелеть после первоначальной советской агрессии. Если в 60-е – 70-е годы атомный подводный флот США и Великобритании значительно превосходил советский, вел постоянное наблюдение за советскими подводными лодками, давал возможность для сокрушительного ответного удара по территории СССР, и казался убедительной гарантией от советской агрессии, то уже к 1977 году СССР не только спускает на воду больше подводных лодок, чем США и Англия, вместе взятые, но, главное, и в результате успешного советского шпионажа в США, соединенного с рядом первоклассных советских разработок, новые противолодочные советские подлодки «Виктор-3» оказались гораздо более мощными, быстроходными и бесшумными, чем лодки стран НАТО. И флоты, по сути, поменялись ролями. В английском документальном фильме «Холодная война. Подводное противостояние» адмирал Касатонов, командиры и американских и советских подводных лодок прямо говорят о том, что теперь лодки стран Запада стали объектом неусыпного наблюдения и преследования со стороны более быстроходных советских подводных лодок. Более того, становилось очевидным, что у лодок США уже не будет тех необходимых 20 минут, чтобы ответить пуском своих ракет на нападение на Соединенные Штаты. Лодки стран НАТО будут сами уничтожены раньше.

И, описывая эти условия абсолютного советского военного превосходства, Шлыков утверждал, что «американцы ошиблись», считая, «что стремление СССР накопить как можно больше оружия означает только одно – подготовку к наступательной войне против Запада»43. Ссылаясь на генерал-полковника А. А. Данилевича, Шлыков пишет: «…Решающим стимулом постоянно растущего выпуска вооружений в СССР была все же боязнь якобы имевшихся в США огромных мобилизационных мощностей военной промышленности, к тому же находившихся в состоянии высочайшей отмобилизованности…»44

Что касается утверждения Шлыкова об отсутствии в СССР стремления к «наступательной войне против Запада», то и война в Афганистане, которая по сути была войной против Запада, и многие другие локальные войны, десанты в Средиземноморье и пропагандистская кампания КГБ в Европе, и «промеры» европейских дорог – все свидетельствовало об агрессивных планах.

Если Советский Союз реально стремился начать войну с Западом, почему же она не была начата при таком сокрушительном военном превосходстве?

А с другой стороны – почему Соединенные Штаты и другие страны НАТО с их вдвое, а то и вчетверо более крупным, чем у СССР, промышленным потенциалом допустили такое отставание от Советского Союза своих вооружений и уже одним этим едва не соблазнили советское командование начать Третью мировую войну?

Шлыков отвечает на оба эти вопроса, в этом и есть основная ценность его статей. И эти ответы, да еще в их сопоставлении один с другим, не могут не вызвать ничего, кроме ошеломления.

Ответ на второй вопрос, хотя и просачивался в американскую печать, но Шлыков его дает с исчерпывающей, хотя и не свободной от неизбежной военной субъективности, полнотой. Пересказывать ее полностью я не буду, но суть сводится к тому, что в течение 15 лет ЦРУ, создавшее какую-то совершенно фантастическую по дороговизне и бессмысленности программу – SCAM – для оценки советских ассигнований на закупку вооружений и НИОКР, не только давало правительству США резко заниженные (во много раз) цифры советских расходов на вооружение и их части в бюджетных расходах и ВНП СССР, но и на основании своих расчетов давало весьма успокоительные заключения о советских намерениях. То есть ЦРУ в течении 15 лет чудовищно дезинформировало одного за другим американского президента и всю администрацию Соединенных Штатов. Так, «по данным ЦРУ, в 1970-1988 годах советские расходы на военные цели росли весьма умеренно, не более 2% в год и отнюдь не превышали темпов экономического роста СССР»45.

«В течение 1960-х годов прогнозы НРО (Национальных разведывательных оценок) в отношении развития советских МБР и БРПЛ постоянно недооценивали их количественный рост, многообразие программ, улучшение качественных характеристик и боевых возможностей стратегических ракетных войск, а также интенсивность и решительность советских усилий. В середине 1960-х годов, даже после вскрытого разведкой начала осуществления программ создания СС-11, СС-9 и строительства подводных лодок класса «Янки», НРО не прогнозировали возможности какого-либо особо масштабного или решительного наращивания стратегических ракетных сил наземного и морского базирования. Вытекавший из НРО вывод сводился, попросту говоря, к следующему: «Мы не считаем, что СССР стремится догнать США» в области этих межконтинентальных систем оружия. Советы изображались так, как если бы они вполне смирились со своим отставанием или были даже удовлетворены своим отставанием от США, а их цели не простирались далее создания минимальных, но достаточных сил сдерживания.

…Более поздние НРО, в начале 1970-х годов, принижали советские усилия по достижению демонстративного превосходства и созданию стратегических ракетных сил наземного и морского базирования в соответствии с критериями ведения реальной войны. Вместо этого подчеркивалось, что целями советских стратегических программ являются достижение «примерного паритета» и «равной безопасности»46.

Вполне согласованной с этой дезинформацией была и оценка ЦРУ бремени гонки вооружений на советскую экономику. Вплоть до 1975 года американское разведывательное сообщество считало, что доля советских военных расходов в ВНП не превышала 6-8 процентов в год, то есть была даже меньше, чем в США47. Так, США тратили на военные цели в1962 году 9,2 процента от своего ВНП, в 1968 году — 9,3 процента, в 1969 году — 8,7 процента, в 1971 году — 7,7 процента.

Более того, по оценкам ЦРУ доля советских военных расходов в ВНП постоянно снижалась. Так, если в начале 50-х годов СССР тратил на военные цели 15 процентов своего ВНП, в 1960 году — 10 процентов, то в 1975 году уже всего 6 процентов48.

(По оценке советских специалистов в 1989-1990 годах, в том числе начальника Генштаба СССР Лобова, на самом деле – 35 – 40%. – С. Г.)

Получая от разведки столь низкие цифры советских военных расходов, американское руководство сохраняло ложное чувство уверенности, что существующий баланс сил в пользу США никогда не сможет быть серьезно нарушен»49.

То есть Центральное разведывательное управление своей последовательной дезинформацией ряда сменявшихся американских президентов в течение 15 лет едва не довело Соединенные Штаты и всех их союзников до сокрушительного военного поражения. Тем не менее война не началась, поражения не было, что по меньшей мере свидетельствует о том, что злого умысла или успешной работы советской разведки во всем этом не было. В Советском Союзе не подозревали о слабости американских вооруженных сил. И уж во всяком случае о ничтожных возможностях их срочного наращивания в случае нужды. Но только ли дело было в том, что в СССР не знали о последовательной работе ЦРУ по ослаблению обороноспособности Соединенных Штатов?

Нет, в СССР была своя, сходная с американской структура, которая еще более настойчиво уничтожала свою страну и дезинформировала советское руководство. Об этом Шлыков, являвшийся ее сотрудником, с полной убедительностью и подробно рассказывает. Это настолько поразительное и уникальное свидетельство, что придется прибегнуть к довольно подробному его цитированию.

Решение Политбюро № 229 предусматривало среди прочего создание в ГРУ специального военно-экономического управления с задачей подготовки ежегодных «Сборников статистических и оценочных показателей военно-экономического потенциала» (сокращенно — сборников СОП ВЭП) основных иностранных государств (США, Китая, Японии, Великобритании, ФРГ, Франции и Италии). Кроме того, тем же решением правительству СССР предписывалось создать в составе ГРУ мощный центр по исследованию ВЭП зарубежных стран.

Немедленно после этого решения было начато и в сжатые сроки завершено формирование военно-экономического (10-го) управления ГРУ, которое уже в 1972 г. выпустило первые сборники СОП ВЭП. Укомплектование управления было значительно облегчено тем, что решение № 229 предусматривало выделение для него около ста генеральских и офицерских должностей «сверх штатной численности Вооруженных сил СССР».

Во главе управления стал генерал Ч., пришедший в ГРУ незадолго до этого из Академии Генштаба скромным полковником и не отягощенный какими-либо познаниями в области экономики или иностранных языков. Тем не менее, он оказался человеком огромной трудоспособности и чрезвычайной требовательности, и работа закипела. Сборники СОП ВЭП пеклись как блины. За те немногие годы, что он возглавлял 10-е управление (генерал Ч. быстро пошел на повышение), был организован, начиная с 1972 г., не только выпуск сборников, заданных в решении Политбюро, но и, в дополнение к ним, сборников по военно-экономическому потенциалу стран Африки, Латинской Америки, блоку НАТО в целом, Израилю и др.

Сборники рассылались напрямую Генеральному секретарю ЦК КПСС и членам Политбюро… <…>

Первоначально список получателей сборников СОП ВЭП был чрезвычайно ограничен, не более двух десятков адресатов, однако постепенно он расширялся и ко времени моего ухода из ГРУ (1988 г.) зашкаливал за сотню.

Любую попытку подчиненного офицера сослаться на отсутствие данных генерал Ч. пресекал словами: «Дай свою оценку», заканчивая разговор, как правило, своим любимым словом «Завтра!» При этом генерал Ч. требовал дать оценку не только мощностей отдельных заводов, но и всей промышленности (бронетанковой, авиационной, артиллерийской и других) в целом. Делать нечего, на следующий день офицер приходил и докладывал генералу Ч. свою оценку.

Естественно, что многие офицеры боялись занизить масштабы «милитаристской угрозы» со стороны стран Запада и давали свою оценку, что называется, по максимуму. Предполагалось, например, что если в годы второй мировой войны США имели возможность произвести 70 тысяч танков в год, то и сейчас они смогут произвести не меньше.

Получив от подчиненного офицера его оценку мобилизационных возможностей всей промышленности в целом, генерал Ч. вызывал его на следующий день и требовал разбивки полученной суммарной мощности (скажем, 70 тысяч танков в год в случае с США) по конкретным заводам. И опять следовало грозное «Завтра!» Деваться некуда, на другой день офицер приходил и приносил список заводов, хоть в какой-то мере связанный с танковым производством, даже если это было в годы второй мировой войны.

Именно так и появилось в военно-научном труде ГРУ «Военный потенциал США» за 1975 г. под редакцией начальника Генштаба маршала В.Куликова утверждение о том, что в американской танковой промышленности производство танков по мобилизационному плану должно осуществляться на девяти сборочных заводах, три из которых (суммарной мощностью 27 тысяч танков в год) действуют, а шесть заводов (мощностью 29 тысяч танков в год) находятся в резерве.

Короче говоря, вновь созданное военно-экономическое (10-е) управление ГРУ начало свою деятельность по оценке мобилизационных возможностей стран Запада с выдачи откровенной «липы». Это в общем-то не должно удивлять, учитывая, что управление создавалось практически на ровном месте малоподготовленными людьми50.

Советские военачальники, роль которых в политике и военном строительстве резко возросла благодаря их участию в свержении Хрущева в 1964 г., решили взять дело оценки военной экономики вероятных противников в свои руки.

Фантастичность данных, поставляемых ГРУ советскому руководству, можно проиллюстрировать на плачевном состоянии бронетанковой промышленности США, ставшим очевидным после войны «Судного Дня» 1973 г. между арабами и израильтянами.

Дело в том, что в ожесточенных сражениях с арабами в ноябре 1973 г. безвозвратные потери израильской армии составили за 18 дней боев 840 танков, или 42% от всего танкового парка (2000 машин) на начало войны.

Уцелевший парк танков также находился в плачевном состоянии, ибо большинство израильских танков было повреждено, иногда неоднократно, на поле боя (всего было повреждено 2500 танков или 125% от первоначального числа) и возвращено в строй лишь благодаря прекрасной танкоремонтной службе израильской армии. Огромные потери понесли израильтяне и в бронетранспортерах (было уничтожено 1900 БТР, или 43% предвоенного парка в 4400 машин).

Арабо-израильская война 1973 г. заставила американское командование пересмотреть свою потребность в танках. Во-первых, американцам пришлось оголить танковый парк своей военной группировки в Европе, за счет которой США в срочном порядке восполнили танковые потери израильтян. Естественно, командование войск США в Европе потребовало от правительства незамедлительного возмещения своих «потерь».

Однако главная причина возросших потребностей армии США была даже не в этом. Высокий уровень потерь в танках во время войны 1973 г. заставил американское командование пересмотреть свои взгляды на уровень собственных потерь в случае возможного крупномасштабного вооруженного конфликта с СССР. Если до 1973 г. американцы считали, что такие потери составят 8,6% в месяц (для танков М-60) от имеющихся в войсках танков на начало боевых действий, то после арабо-израильской войны они пришли к выводу, что такие потери составят не менее 20,1%.

Надо сказать, что американский танковый парк к началу 1974 г. насчитывал всего 8226 машин (в 5—6 раз меньше, чем у СССР), из которых лишь 5049 были современными танками М-60. Остальные 3177 машин были типа М-48 постройки 1953— 1959 гг., часть из которых была оснащена огнеопасными бензиновыми двигателями51.

Короче говоря, было решено в авральном порядке увеличить закупки танков у американской промышленности.

Смоделировав сценарии будущих боевых действий с учетом опыта войны «Судного Дня» 1973 г., Пентагон пришел к выводу, что ему необходимо увеличить ежегодные закупки танков как минимум в 5—12 раз52.

И вот тут-то выяснилось, что американская промышленность совершенно не готова к удовлетворению возросших аппетитов армии США. Строго говоря, ничего удивительного в этом не было. На протяжении 20 лет, с 1959 по 1979 гг., выпуском основных боевых танков в США занимался один-единственный сборочный танковый завод в Детройте.

Выпуск танков на Детройтском заводе упал в 1965—1971гг. до уровня 200—300 танков в год. В 1972 финансовом году Пентагон закупил всего 118 основных боевых танков. Правда, с 1965 г. осуществлялся выпуск легких разведывательных танков М-551 «Шеридан», однако в 1971 г. их производство было прекращено.

Естественно, что столь низкий уровень выпуска танков, едва обеспечивавший непрерывность производственного цикла на Детройтском заводе, подорвал привлекательность военного бизнеса для многих поставщиков танковых узлов и компонентов и привел к заметной эрозии субподрядной базы танковой промышленности. Так, если в 1959—1962 гг. в США имелось два завода-поставщика танковых корпусов и три завода по отливке танковых башен, а в 1963—1971 гг. соответственно по два таких завода, то в 1974 г. остался всего один завод фирмы «Блау Нокс» в г. Ист-Чикаго (штат Индиана), способный выпускать немногим более 500 комплектов танковых корпусов и башен в год. Так, даже после перехода на трехсменную рабочую неделю без выходных завод в Ист-Чикаго смог выпустить всего 512 комплектов корпусов и башен53.

У читателя может возникнуть вопрос, а в чем собственно проблема? Все, что надо сделать в такой ситуации — это выделить деньги на расширение закупок крупного броневого литья, расконсервировать резервные литейные заводы, построить, наконец, новые заводы.

С деньгами, действительно, проблем не было. Конгресс без промедления выделил практически неограниченные средства на расширение производства броневого литья, в том числе 24 млн. долларов на увеличение мощностей завода в Ист-Чикаго с 500 до 760 комплектов в год, и еще большие суммы на расконсервацию литейного завода в г. Бердсборо (шт. Пенсильвания). И тем не менее первый дополнительный танк в результате предпринятых пожарных мер по расширению танкового производства США получили лишь спустя 28 месяцев после ассигнования средств на закупку дополнительных танков54.

Для понимания возникших трудностей лучше всего предоставить слово самим американским специалистам. Вот что, например, сообщал в своем докладе Министерству обороны США Р.Зильман, технический директор американской ассоциации производителей стального литья, которому Пентагон поручил провести обследование мобилизационных возможностей американской литейной промышленности:

«Вследствие низкого уровня выпуска танков (достаточного для поддержания в действующем состоянии только одного литейного завода) в последние годы были потеряны кадры квалифицированной рабочей силы и специалистов, резко снизились количество производственного оборудования и его технический уровень.

Однако потребуется не менее 22 месяцев для выхода завода на производство 480 комплектов корпусов и башен в год.

Ситуация, сложившаяся в танковой промышленности США в 1973—1978 гг., вынудила Жака Генслера, известного специалиста в области военной промышленности США, ставшего впоследствии заместителем министра обороны по НИОКР и закупкам вооружения в администрации президента Б.Клинтона, сделать вывод, что она, эта ситуация, «продемонстрировала полное отсутствие мобилизационного планирования со стороны правительства, особенно на уровне субподрядчиков и поставщиков»55.

Таким образом, ГРУ завысило реальные возможности кадровой промышленности США, едва способной в это время к выпуску полутысячи танков в год, примерно в сто раз, то есть на два порядка. Аналогично (в десятки и более раз) были завышены мобилизационные возможности военной промышленности США и по производству других видов вооружения (самолетов, артиллерийских орудий, боеприпасов и т.д.).

Столь же преувеличенными были оценки мощностей военной промышленности Западной Европы.

Думаю, что в истории современной разведки других просчетов подобного масштаба не найти»56.

Что касается «просчетов подобного масштаба», то я бы со Шлыковым не согласился. Из его предыдущей статьи, дополняемой, правда, другими материалами, видно, что по другую сторону океана Центральное разведывательное управление США если занижало количество и качество советских вооружений не в сто раз, а всего в 10-20, то и этого хватало для того, чтобы все армии НАТО потерпели бы сокрушительное поражение и даже не способны были бы на ответный удар в случае, если бы советское руководство не было дезинформировано Главным разведывательным управлением, а уж какой объем дезинформации своих правительств ЦРУ или ГРУ в случае гибели десятка государств, а возможно, и всего человечества, в конце концов, не так уж и важно.

И все же я полагаю, хотя в высшей степени компетентный автор и назвал свою статью «Что погубило Советский Союз? Генштаб и экономика», то есть приводит читателя к выводу, что именно эта дезинформация, ежегодно поступавшая из Главного разведывательного управления и лежавшая в основе заказов (требований) военного ведомства к едва живой экономике страны, и стала причиной ее гибели, что, может быть, Советский Союз, разоренный и морально изуродованный, все же и уцелел бы, если бы у него, кроме ГРУ, не было еще более зловещей и мощной спецслужбы – Комитета государственной безопасности со своим чудовищным в своем аморализме и агрессивности лидером – Юрием Андроповым. Он захватывает с помощью одного убийства за другим своих противников верховную власть в гигантской стране, превращает ее в военный лагерь, надеется, как и Сталин, стать если не владыкой мира, то хотя бы всей Европы («от Атлантики до Урала»), но человек полагает, а Бог располагает…

И вся Северная и Центральная группа войск, и террористы в Балашихе, и ракеты СС-20, и широкая железнодорожная колея через Финляндию к Швеции, все европейские коммунистические партии и глубоко законспирированная агентура, кадрированные многочисленные части с укомплектованным офицерским составом и полным набором вооружения, лишь ожидающие солдат по мобилизационному призыву, готовые к развертыванию десятимиллионной армии, – все оказывается ни к чему.

Остается совершенно разоренная страна, где люди стоят в очередях за хлебом, где промышленность только военная и, не имея своей технологической базы, быстро устаревающая, сельское хозяйство разрушено до основания, а денег для закупки продовольствия уже не дает в мире никто: СССР год не платит даже процентов по долгам.

Но он, как и Сталин, умер раньше, чем ожидал. Чазов вспоминает, что на вопрос Андропова осенью восемьдесят второго: «Сколько мне осталось?» – пообещал ему пять лет. На самом деле относительно полноценных оставалось десять месяцев. Он не знал, не понимал мира, в котором он жил, и успел в этом публично признаться. Не знал России, Советского Союза и всей очень хрупкой структуры человеческого мироздания. Проблема была, конечно, не только в безудержном вранье ГРУ и всего Генерального штаба. И при этом он пытался и сам принимать решения, а перед смертью никому даже толком не мог объяснить, что же именно он передает в наследство, какие у него основные и резервные для страны проекты.

В американском Сенате в 1994 году, когда стало ясно, что ЦРУ систематически дезинформировало руководство страны, чем поставило ее на грань гибели, а в 1991 году не смогло предсказать распад Советского Союза, а напротив, с 1977 по 1991 годы постоянно преувеличивало его экономическую и политическую мощь (запоздалая реакция на 15 лет катастрофической недооценки), ставился вопрос о расформировании ЦРУ, вред от которого для США значительно превышал пользу. ЦРУ расформировано не было, но если пользы от его существования не прибавилось, то вред был сильно уменьшен.

В Советском Союзе и России влияние КГБ и ГРУ после всего совершенного лишь слегка формально уменьшилось при Ельцине, который по своей партийной наивности решил, что это он сам пришел к власти. Со временем не вопреки катастрофическим для СССР и России планам Андропова, а благодаря им и захвату спецслужбами верховной власти лишь бесконечно возросли, превратившись в опасность для существования на земле всего русского народа и российского государства.

12. Многоходовой план Андропова

Андропов остается в русской новейшей истории загадочной фигурой, как это ни странно, не потому, что о нем мало что известно (хотя, конечно, масса документов засекречена), но как раз потому, что о нем известно очень многое (на мой взгляд — почти все существенное), написаны десятки, если не сотни книг и, конечно, десятки, если не сотни тысяч статей. Андропов остается человеком неясным и необъясненным как раз потому, что большинство из этих работ (в том числе написанных довольно близко знавшими его людьми), на первый взгляд противоречат друг другу, а скажем, у такого дотошного исследователя, как Островский («Кто поставил Горбачева»), очень многое перечислившего и пересказавшего, не складываются в единую картину. Это и впрямь довольно сложный пазл, и я сам много лет (с 1990 года, а на самом деле косвенно раньше — со статьи «КГБ развлекается или действует?» в 1987 году) повторявший, что «КГБ идёт к власти», а потом — к удивлению всех, кто не хотел этому верить (а главное — боялся или считал невыгодным для себя это сказать), все именно так и произошло, говорил, что Путин — лишь механическое повторение плана Андропова и ни к чему, кроме катастрофы для России, это не может привести, тоже выделял лишь одну, довольно важную, но не единственную часть пазла.

Между тем, у Андропова действительно был, правда, довольно сложный и внутренне непоследовательный, да к тому же не до конца продуманный и реализованный (с 1979 по 1983 год) план, который, вероятно, если бы Андропов был жив, привел бы к примерно тем же катастрофическим результатам, что и у Путина, но лет на десять-пятнадцать раньше.

Для начала развеем довольно распространенные иллюзии. Конечно, Андропов никогда не был русским националистом, и компания Лобанова-Семанова быстро это сообразила и не смогла примириться. Конечно, Андропов не знал никаких языков (пытался выучить английский, но по рассказу его преподавателя, писателя Минутко, не мог ничего запомнить). Точно так же ему совершенно были безразличны джаз и абстрактная живопись, «коллекционеров у власти» вроде Громыко, Щелокова и Семенова он глубоко презирал, а Высоцкий его интересовал лишь по мере его пользы для КГБ. Стихи его были примитивны и отвратительны (на уровне живописи Гитлера и стихов Сталина), демократическое движение и реформы — интересовали лишь в тех случаях, когда их можно было использовать. Вероятно, есть еще какие-нибудь мифы, осыпавшиеся с него, как штукатурка с лица содержательницы публичного дома (ах, да — либеральное отношение к евреям, получившим возможность выезда, к диссидентам, которых сотнями тысяч стали помещать в психушки вместо лагерей, — но об этом было написано в предыдущих главах). Что же остается в немалом сухом остатке:

во-первых, захват верховной власти в СССР, причем откровенно преступными, если не сказать кровавыми, способами;

во-вторых, очень агрессивная политика в Европе, вплоть до чудовищного заявления по поводу сбитого южнокорейского «Боинга». Она дополнена пропагандистской подготовкой европейцев к близкой оккупации, планом РЯН для КГБ и планом Гаврилова, и на всякий случай заявлением Папандреу об установлении социалистического режима и выводе американских баз из Греции. И всё это дополнено чудовищным, всё разрастающимся внедрением на Запад самой разнообразной, в том числе политической и экономической, агентуры Внешней разведки, с дальним прицелом на разрушение изнутри железного занавеса и открывающимися при этом возможностями;

в-третьих, война в Афганистане (и репетиция десантов в Сирии и Йемене);

в-четвертых, судорожный перебор десятков планов (неосновательно приписываемых ему проектов) экономических реформ, на первый взгляд, парадоксально сочетающийся с производством водки «Андроповка» и проверками московских бань и кинотеатров в рабочее время;

в-пятых, развернувшаяся декларативная борьба с коррупцией, сутью которой было обновление властных структур в СССР; замена на всех уровнях руководителей КПСС офицерами КГБ;

и, наконец, как итог всех этих планов и действий, выдвижение Горбачева, Шеварднадзе, Алиева, Лигачева и других, причем в этом случае действительно с какими-то, на первый взгляд, неожиданными, но взятыми из плана Шелепина общественно-политическими либеральными заготовками и, бесспорно, международными планами.

И все эти не связанные между собой и даже противоречащие друг другу, на первый взгляд, действия легко объединяются в один проект, правда, не находящийся в одной плоскости, как упомянутый мной пазл, но имеющий еще не только третье, но и четвертое — во времени — измерение, что естественно для крупных планов. И все же это только иллюзия Андропова.

И дело не только в том, что каждый из этих проектов катастрофичен для России и в отдельности, и в своей совокупности, не в том, что нам приходится самим представлять себе этот план Андропова в целом — на самом деле он нигде не написан самим Андроповым, и никого в отдельности и никакую группу его подчиненных или союзников нельзя объединить или считать «прямыми продолжателями его дела». Любая его часть не только противоречит другой, но и сама является внутренне противоречивой и по сути своей — нереализуемой.

Скажем, Горбачева и Шеварднадзе Андропов готовит для «демократического наступления» на Запад, но война в Афганистане не только идет, но в 1985 году становится особенно жестокой, для переговоров с Рейганом в Рейкьявике Горбачев выводит в открытое море сразу семь новейших ядерных подводных лодок, способных уничтожить сразу все крупные города США, то есть это неудачная попытка говорить с позиции силы с Соединенными Штатами, и, естественно, во-первых, она ни к чему не приводит, во-вторых, на высоком уровне полностью разрушает эффект «горбомании», на которую КГБ истратил столько денег. Демократические реформы внутри СССР приводят сперва к тому, что 1985-1986 годы были наиболее жестокими для политзаключенных, Анатолий Марченко и Марк Морозов погибают в Чистопольской тюрьме при явно спровоцированных обстоятельствах, потом политзаключенных начинают выпускать, в основном за границу и, естественно, никто, кроме двух-трех самых наивных (Ковалев, Богораз), но усиленно за это рекламируемых, о КГБ и Горбачеве не говорит ничего хорошего. Первый же диссидентский журнал «Гласность» — прямо антигорбачевский и антиандроповский.

Рыжкову и Долгих Андропов поручает реформирование экономики, к НИИ (в комиссии Тихонова) даже присоединяются в 1984 году теперь уже не только шпионы — с одной стороны, Гвишиани, с другой — Шаталин. Но одновременно Алиев повсюду расставляет в советском руководстве людей из КГБ, к тому же бюджет по-прежнему засекречен — понятно, что и в стабильном положении в стране реформы будут малоэффективными, а уж в изолированной, бушующей, меняющейся…

Чебриков послушно выполняет все указания Андропова. Делает генеральным секретарем Горбачева и всё же создает ему небывалую в мире рекламу, а Шеварднадзе — министром иностранных дел. Ко всеобщему удивлению «освобождает» Советский союз от бремени стран Варшавского договора, производя и там демократические революции в надежде, что в СССР КГБ удержит власть, а там и соцстраны вернутся «в лагерь». То есть разрушает изнутри «железный занавес». Но денег в СССР по-прежнему нет, агрессивные замыслы не уходят в прошлое, а потому продолжается гонка вооружений, и Крючков, у которого в руках основная силовая структура КГБ — Первое главное управление, видит, что ни ЦК КПСС, ни советское правительство, несмотря на развернутую «демократическую» травлю, власть КГБ не отдают, а уж в республиках местное руководство (часто национальное, а КГБ – русское) и близко к власти никого не подпускает, и решает вслед за роспуском Варшавского договора распустить и Советский Союз. Для Крючкова главное — установить власть КГБ в России, а республиками заняться позднее. Горбачев по легкомысленному совету Яковлева сменяет Чебрикова на Крючкова, который теперь начинает открытую войну с правительством и КПСС и делает ставку на Ельцина и уже подбирает ему в советники всех бывших экономистов-шпионов из институтов. Гвишиани. Потом с помощью путча приводит Ельцина к власти, как привёл Гамсахурдиа в Тбилиси, но Ельцин — партийный чиновник и восстанавливает в виде президентской администрации Политбюро. КГБ, конечно, наполовину в Кремле царит, но и Ельцин власть добровольно и быстро отдавать не хочет. Теперь Алиеву в Москве делать нечего. В КГБ пока идёт разброд и борьба за личное обогащение, что тоже совсем не соответствует надеждам Андропова. Только Геращенко и Евгений Примаков втихую укрепляют и расширяют внешнюю разведку, внедряя всё больше агентуры на Западе и успешно используя советский золотой запас. И всё же никакого последовательного плана ни у Андропова, ни у его последователей — в эти годы нет и не было.

Начнем с агрессии в Афганистане. Теперь уже никто не спорит с тем, что решение о «вводе ограниченного контингента советских войск для братской помощи Афганистану» принималось (и было навязано Брежневу) «афганской тройкой», как её называл генерал-майор КГБ, начальник управления нелегальной разведки Дроздов, то есть Андроповым, Громыко и Устиновым. Правильнее ее было бы называть «ореховой тройкой», как это делали сотрудники ЦК КПСС, и не только потому, что эта троица собиралась и принимала решения в ореховом кабинете, где обычно собиралось Политбюро, а потому, что их решения, почти ультимативно предлагавшиеся на подпись как Брежневу, так и остальным членам Политбюро, касались и многих других вопросов — не только агрессии в Афганистане.

В этом решении важным является то, что и «тройке» (точнее, двум другим ее членам) это решение не только было навязано Андроповым — первым и основным инициатором агрессии, но и сам замысел ее начал осуществляться задолго до того, как об этом открыто начали говорить даже в этом узком кругу.

Сегодня, и по результатам агрессии, которая привела к гибели Советского Союза, и по тому неприятию, которое решение о ее начале вызывало и у руководства Генерального штаба Министерства обороны СССР, и у аналитиков, хорошо знавших и анализировавших в том числе и русские исследования двукратного поражения англичан в их попытках захватить Афганистан, наконец, опыт советской политики в Афганистане, который был первой страной, признавшей большевистское правительство (еще в 1918 году), но даже при оказании военной помощи дружественному Советской России режиму в Афганистане разумно и категорически отказывавшей в постоянной дислокации в этой донельзя свободолюбивой стране российских войск. На всем этом были основаны и отказ Косыгина («Мы не можем пойти на такой риск»), и Брежнева, сказавшего прямо президенту Тараки:

Нет, нет, нет, бери сколько угодно помощи, но в войну мы не ввяжемся, — на просьбы Тараки прислать сперва одну, потом уже несколько советских дивизий на помощь его прокоммунистическому правительству.

И тем не менее Андропов не просто настаивал на советском военном вторжении в Афганистан, но, вопреки решениям Политбюро, тайком его готовил. Для этого могло быть только два объяснения:

то ли Андропов был непроходимо, клинически глуп и не умел считаться со всем предыдущим военным и политическим опытом отношений с Афганистаном, горными афганскими племенами;

то ли результаты агрессии не были так важны для Андропова, а его целью была сама война (правда, конечно, не такая катастрофическая для Советского Союза), а вовсе не достижимая в ней победа.

Конечно, Андропов, как мы знаем, был человеком не большого ума и добивался каких-то успехов лишь с помощью интриг и предательств, что резко сокращало среду, на которую он мог бы опереться. В дальнейшем еще будет упомянуто, что создание им всеобъемлющего полицейского режима даже для советского руководства как раз и привело к тому, что только тяжело больным и почти умирающим он смог наконец добраться до верховной власти в стране. Еще более катастрофическим оказался и его итоговый план для СССР, с последствиями которого Россия не может справиться до сих пор, да неизвестно и вообще уцелеет ли как значительная держава.

Но с другой стороны, конечно, для Андропова имела самостоятельную ценность сама война — для чего, будет ясно в дальнейшем, и он ее заранее и последовательно готовил.

Проследим все по датам.

Январь-февраль 1979 года: очередной набор слушателей на КУОС (Курсы усовершенствования офицерского состава) – школу диверсантов, подчиненную Первому главному управлению (разведке) КГБ СССР. Задача – «подготовка оперативников КГБ для действий в составе оперативно-боевых групп на территории противника в особый (угрожаемый) период или в его глубоком тылу с началом боевых действий». В течение семи месяцев готовились офицеры-руководители разведывательно-диверсионным подразделением.

С 17 по 19 марта Политбюро обсуждало просьбу афганского руководства об оказании военной помощи Демократической республике и в соответствии с «Договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве» ввести с 8 апреля в страну советские войска (афганская армия уже была неспособна подавить все растущее сопротивление «социалистическим преобразованиям», начавшимся в стране после прихода к власти Нур М. Тараки), но 20 марта Косыгин заявил прибывшему в Москву Тараки:

Мы будем оказывать вам помощь всеми доступными средствами – поставлять вооружение, боеприпасы, направлять людей, которые будут вам полезны в организации руководства военными и хозяйственными делами… Ввод же наших войск на территорию Афганистана лишь осложнит обстановку в вашей стране… Нам придется бороться не просто с внешним агрессором, а еще с какой-то частью вашего народа…

Летом (19 августа) то же повторил Тараки Брежнев.

Между тем, в мае 1979 года группа ответственных офицеров 8 отдела управления «С» ПГУ КГБ находится в Кабуле и встречается с Амином. Можно было бы думать, что у них та же цель, что и у советского посла в Афганистане А. Пузанова и генерала армии И. Г. Павловского, приехавшего в Кабул в августе, чтобы помирить Амина с Тараки, тем более что в Москве Тараки жалуется, что энергичный Амин проводит не ту политику, о которой они договаривались. Но генерал-майор В. П. Заплатин, находившийся с мая 1978 по декабрь 1979 года в Афганистане в качестве советника начальника Главного политического управления ДРА, полагает, что «столкновение между лидерами было спровоцировано «определенными силами», которые преследовали «какие-то свои цели»57. Такая осторожная многозначительность и недоговоренность у советских военных обычно возникает, лишь когда они имеют в виду спецслужбы СССР. И это странным образом совпадает с ускоренным выпуском слушателей КУОС в июне 1979 года и отправкой 5 июля почти всего выпуска – 10 человек – в Афганистан в составе сформированного внеструктурного подразделения отряда «Зенит». Командир отряда – полковник Г. И. Бояринов (начальник КУОС), который вскоре будет руководить штурмом дворца Амина (и погибнет).

Основная задача отряда – разведка города, государственных и правительственных зданий, объектов спецслужб и армейских штабов, казарм, их системы охраны.

Генерал-майор Дроздов, впоследствии командовавший захватом Кабула, в фильме «Бином Дроздова» самодовольно говорит о том, что еще жив был Тараки, а у них все было готово к свержению Амина. То есть Андропов готовит именно то, что кажется опасным и вредным руководителям страны – Косыгину и Брежневу.

Именно поэтому без большой натяжки можно считать, что убийство Тараки было «подсказано» Амину сотрудниками ПГУ КГБ СССР. Андропову оно нужно было лишь с одной целью: Брежнев очень хорошо относился к Тараки, принимал его дружески, и только «злодейское» убийство этого почти его друга могло заставить генсека согласиться со всеми другими обвинениями в адрес Амина, а главное – на начало советского вторжения. Заметим, что Андропов к нему готовится, когда все Политбюро, не говоря уже о Генеральном штабе, категорически против него.

Естественным дополнением к этой кровавой провокации служит и совершенно фантастическое (и, конечно, лживое) заявление Андропова, – потом о нем не вспоминали, – что, по агентурным данным, ЦРУ США в Турции (резидент в Анкаре Пол Хенци) проводят операцию по созданию «Новой Великой Османской империи» с включением в нее южных республик из состава СССР. О том, что США уже подготовили батареи ракет «Першинг» к тому, чтобы в ближайшие месяцы развернуть их в Афганистане, и это ставит под угрозу наши стратегические объекты, в том числе космодром Байконур.

Все это, естественно, дополнялось ежедневными (отправляемыми в тайне от советского посла и прямо противоречащими его сообщениям) докладными резидентов КГБ в Кабуле о том, что Амин якобы «без охраны и в нарушение дипломатического этикета» регулярно посещает резидентуру ЦРУ в американском посольстве, что он «давно вошел в контакт с американской разведкой». Представитель КГБ в Афганистане Б. С. Иванов докладывал, что Амин во время учебы в США состоял в руководстве землячества афганских студентов, а оно функционировало под контролем ЦРУ58. Сейчас же он «тайно обсуждает варианты военной поддержки Америкой своего режима, вплоть до ввода под благовидным предлогом «оккупационных войск». Более того, «абсолютно достоверные данные» говорили «о согласии Амина разрешить размещение в приграничных с СССР провинциях Афганистана американских средств технической разведки – вместо частично сохраняемых установок в Пакистане и Турции»59.

Всю эту липу, сочиняемую Андроповым (а перечислена малая часть), нет времени переписывать. Для успокоения резиденты КГБ в Вашингтоне сообщали, что США отнесутся к оккупации Афганистана как к «внутреннему делу Советского Союза» и не будут на нее реагировать.

Правда, все это противоречило и подготовленному для Брежнева «Перечню просьб афганского руководства по поводу ввода в ДРА различных контингентов советских войск в 1979 г.», где уже ко времени правления Амина перечислены:

2 октября, 17 и 20 ноября – направить спецбатальон для личной охраны Амина;

2 декабря – ввести в провинцию Бадахшан усиленный полк;

14 декабря – ввести в северные районы Афганистана подразделения советской милиции;

12 декабря разместить на севере Афганистана советские гарнизоны и взять под охрану дороги ДРА60.

Еще более важным для Брежнева должно было стать мнение профессиональных военных (ни Андропов, ни Устинов, ни Громыко ни дня не воевали): маршал Огарков, генерал Ахромеев, генерал Варенников, главнокомандующий сухопутными войсками СССР генерал-полковник Павловский говорили, что внутренние конфликты афганское руководство должно разрешать исключительно самостоятельно, наше военное присутствие спровоцирует развязывание боевых действий и приведет к усилению мятежного движения в стране, которое в первую очередь будет направлено против советских войск. А слабое знание обычаев и традиций афганцев, особенно ислама, национально-этнических и родо-племенных отношений поставит наших воинов в весьма тяжелое положение.

Скрывая от Брежнева и донесения послов, и сообщения военных советников, работавших в Афганистане, питая его заведомо ложными сообщениями резидентов КГБ и раскручивая в нем обиду на убийство (ими организованное) до этого дружески принятого им Тараки, «афганская тройка» смогла получить его согласие на «ввод ограниченного контингента советских войск» (40-й армии, около 100 тысяч человек) на территорию дружественного Афганистана, где будут с цветами встречать воинов-освободителей, как они убеждали.

Правда, ни решения Политбюро, ни постановления Совета Министров или Верховного Совета СССР им получить не удалось. По сути дела, начало этой катастрофической войны было еще и противозаконным!

В затеянной авантюристической «афганской тройкой» войне с Афганистаном не были просчитаны не только чисто армейские трудности ведения войны в горной стране со свободолюбивыми и никому никогда не подчинявшимися племенами, о чем говорило Устинову все военное руководство СССР и о чем, не переставая, пишут до сих пор российские историки.

Но точно так же оказались мифическими и другие военные и политические расчёты «тройки». Советские соединения, захватившие Герат, то есть вышедшие на границу с Ираном, не только не сделали эту мусульманскую и нефтеносную страну союзником СССР, но, напротив, заставили Иран установить более тесные отношения с Китаем, и для СССР возникли новые военные угрозы – как для самой его территории (Уйгурский район Китая), так и дополнительные, с двух сторон – Ирана и Китая, для войск, оккупировавших Афганистан.

Ещё более катастрофическими оказались советские надежды с помощью угрозы Пакистану из района Кандагара сделать покладистым и союзническим и это государство. Вместо этого пуштунские племена, жившие в одинаковой степени и в Афганистане, и в Пакистане, сделали эту страну, куда советские войска боялись сунуться, основной базой своего сопротивления, расположили там командование и тренировочные лагеря, а сам Пакистан стал основным каналом помощи, которую афганцы получали теперь от половины арабских стран.

Вероятно, главным в поражении и гибели Советского Союза оказалась неспособность просчитать реакцию во всем мире и в первую очередь в Соединенных Штатах на советскую агрессию. Из Афганистана еще удалось бы как-то уйти, но в США еще с конца 50-х годов (то есть до Вьетнама) основополагающей была разработанная «Рэнд корпорейшн» вполне миролюбивая военная доктрина «второго удара», то есть Соединенные Штаты должны были быть готовы к тому, чтобы, испытав чудовищное ядерное нападение, потеряв большую часть населения страны, ответить противнику (СССР) с помощью ракет на подлодках и в подземных бункерах так, чтобы разгромить противника и победить в войне. Именно эта доктрина позволяла СССР все ближе подбираться к Соединенным Штатам (Никарагуа, Сальвадор, Гренада, Колумбия), создавала отвергнутую Хрущевым и политбюро после него надежду для Гречко и Устинова на захват Европы без ядерной войны. Но в марте 1980 года, после начала советской агрессии в Афганистане, после того как обнаружилось, что ЦРУ резко занижал в сводках Белому дому советские расходы на вооружение, их достигнутый объем и агрессивный характер советских военных приготовлений, в США была принята доктрина «ограниченной ядерной войны». Установка Першингов-2 у границ СССР и полная экономическая и политическая блокада СССР стали неизбежными, как и поражение (гибель) Советского Союза.

Как «троица» убедила Брежнева начать эту кровавую авантюру, более или менее понятно, как Андропов убедил Громыко и Устинова стать его соучастниками, мы не знаем. Конечно, оба они были сталинские выкормыши, мечтали о победе коммунизма во всем мире, а захват Афганистана, который им казался таким легким, обещал выход к Ирану и Пакистану. Ирану – одному из самых нефтеносных районов мира, лишившемуся после прихода Хомейни к власти всех контактов с США и, как казалось, попадавшим в объятия СССР, да еще когда часть 40-й армии на его границе – в Герате. Другая часть советской армии была в Кандагаре – на границе с Пакистаном, и разгромленные в мечтах Андропова (а теперь и Громыко с Устиновым) пуштунские племена в Афганистане должны были стать сговорчивыми (вместе с правительством) и в Пакистане, а это – прямой выход с востока ко всей средиземноморской нефти. Одновременно Устинов впервые за всю историю Советского Союза производит широкомасштабные военные учения с высадкой крупных десантов вместе с войсками несоциалистических стран в Средиземном море и Баб-эль-Мандебском проливе – с противоположной стороны пытаясь установить контроль над ближневосточной нефтью. Поскольку об этом почти не писали, в отличие от войны в Афганистане, расскажу об этом подробнее.

Уже «в конце 1979 года (одновременно с нападением на Афганистан – С. Г.) полк морской пехоты Тихоокеанского флота был поднят по тревоге, на его основе был сформирован усиленный сводный батальон. В кратчайшие сроки была осуществлена погрузка людей с бронетехникой на БДК проекта 1171 и отправка на боевую службу в один из районов Индийского океана. А в марте 1980 года из Владивостока в Индийский океан впервые на боевую службу отправился БДК проекта 1174 «Иван Рогов» – с вертолетами Ка-25 и Ка-27, десантными катерами на воздушной подушке проекта 1206 «Кальмар», бронетехникой и сводный батальон 390 полка морской пехоты численностью в триста морских пехотинцев.

Командир 8-й оперативной эскадры кораблей в Индийском океане контр-адмирал Михаил Николаевич Хронопуло получил приказ провести совместные учения с ВМС НДРЙ по высадке десанта на о. Сокотра в Индийском океане. Хронопуло объявил о проведении тактических учений с высадкой на острове двух усиленных десантных групп, общей численностью до 700 человек, и роты йеменской морской пехоты – около 120 человек.

Через 2 недели состоялась тренировочная высадка морского десанта с БДК «Иван Рогов» на маленький остров Абд-эль-Кури, находящийся недалеко от Сокотры, с похожим рельефом местности, и также принадлежащий НДРЙ. На учениях десант не углублялся на сушу, а только отработал элементы боевой слаженности подразделений, просчитывали по времени, сколько раз могут быть использованы для высадки десанта вертолеты.

БДК высадил личный состав вместе со всей плавающей техникой в километре от берега, потом подошел ближе к острову взвод средних танков с трубами подводного вождения – 3 танка сошли по аппарели и по башню в воде двинулись к суше. Поскольку никакой огневой подготовки не было, матросы не окапывались, тренировка скоро закончилась, и весь десант вернулся на корабль.

Затем около трех дней шла штабная игра – учение было комплексное, в нем задействовались подводные лодки, надводные сторожевые корабли, корабль управления, корабли комплексного снабжения. Все силы, которые несли боевое дежурство в составе эскадры, обеспечивали выход десанта. К учению привлекались даже самолеты Ту-16, которые при переходе больших десантных кораблей морем имитировали противника. При этом в каждый БТР или БМП загрузили опечатанные снаряженные магазины с боевыми патронами – на всякий случай».

Автор этого исчерпывающего описания (многие важные детали я не цитировал) – Александр Розин, «Подлинная история советской военно-морской стоянки у Сокотры», дальше указывает: информацией о том, каков был общий замысел учений, десант тогда не владел, и многое неизвестно до сих пор.

Памятником советскому присутствию на острове Сокотра до сих пор остаются танки Т-55, тогда же вкопанные в землю как начало превращения острова в неприступную и стратегически важнейшую крепость. Дело в том, что на острове были две пока не оборудованные, но очень удобные гавани, и советский военный флот даже в те времена, когда с Сомали отношения были ещё нормальными и вполне функционировала уже выстроенная советская военно-морская база в Бербере, тем не менее довольно часто дислоцировался в гаванях Сокотры. Именно этот остров находится в центре Аденского залива, и тем самым, как только у СССР появится желание (и техническая возможность – на каменистую и пустынную Сокотру надо было доставить буквально все – не только вооружение, но и солдат, но и квалифицированную рабочую силу и строительные материалы), остров начинает контролировать 70% нефти, перевозимой в мире танкерами (через Баб-эль-Мандебский пролив). Но это была не единственная – одновременная с Афганистаном – операция советских войск по контролю за мировыми запасами нефти.

Всего через десять месяцев после убийства Амина и начала вторжения в Афганистан в октябре 1980 года между СССР и Сирией был заключен Договор, один из пунктов которого гласил: «Если третья сторона произведет вторжение на территорию Сирии, то Советский Союз будет вовлечен в события». В данном случае под третьей стороной подразумевался Израиль. Дамаску было твердо обещано, что уже в ближайшем будущем Сирия сможет самостоятельно, без поддержки арабских стран, противостоять Израилю и даже, в случае необходимости, воевать с ним. Для этого, разумеется, требовались колоссальные поставки оружия и боевой техники в ближневосточную дружественную страну, причем поставки на льготных условиях, поскольку в Кремле ещё и рассчитывали, что Сирия в рамках двустороннего военного сотрудничества даст согласие на строительство военно-морской базы ВМФ СССР на ее территории, в районе Латакии–Баниаса, которая смогла бы стать заменой ВМБ в Александрии. База предназначалась для 5-й Средиземноморской эскадры ВМФ СССР.

В начале июля 1981 года в Латакии были проведены крупные совместные советско-сирийские военно-морские учения. В них были задействованы солидные надводные и подводные силы и средства из состава 5-й оперативной эскадры Черноморского флота и на сухопутном театре – из состава Вооруженных сил Сирии. Это были (уже вторые – С. Г.) столь крупные маневры, в которых совместно с войсками СССР участвовала армия страны, не входящей в Организацию Варшавского Договора. Впервые был высажен большой морской десант – 5000 десантников – с этой целью привлекалась 810-я отдельная бригада морской пехоты Черноморского флота. В апреле того же года этим учениям предшествовали показательные дивизионные учения 3-й сирийской танковой дивизии, целью которых было ускоренное обучение командиров тактического звена. Успех был достигнут. После первого этапа учений английский военный атташе, наблюдавший за ними, стал распространять слухи, что за штурвалами самолетов, у артиллерийских орудий и ракетных установок, за рычагами танков сидят русские. По современным уже российским материалам, русских так называемых «советников» отправленных в Сирию до начала войны в Ливане, а потом уже и в ходе этой войны, было совсем не мало — около восьми тысяч. Намек, поданный Западу в виде совместных советско-сирийских военно-морских маневров с отработкой ударов по авианосным соединениям вероятного противника (в частности, по дислоцированной на Крите авианесущей оперативно-тактической группе № 60.161), явился, по мнению Джона Чипмана, вероятно, наиболее ясным сигналом, когда-либо переданным Западу от советского ВМФ.

Тем не менее репутация Советского Союза даже в глазах дружественного сирийского руководства была так невысока, что на просьбу предоставить один из сирийских портов для базы советского Военно-морского Флота, а так же разрешить дислоцировать неподалеку полк авиации и штурмовые соединения сирийцы долго не отвечали, а потом отказали, во всяком случае в размещении аэродрома сославшись на то, что среди советских солдат много наркоманов и это будет дурно влиять на местное население. Вероятно это уже была у сирийцев первая информация из Афганистана. На помощь, как всегда, пришли самоотверженные палестинцы. На этот раз, не скрывая своей принадлежности Организация Освобождения Палестины послала террористов в Лондон для покушения на израильского посла. Изгнанные из Иордании палестинские соединения занимали в Ливане все районы, граничащие с Израилем и Ариэль Шарон тут же двинул израильские танковые соединения для уничтожения, как он прямо заявил, Организации Освобождения Палестины, а по возможности и самого Арафата. Естественно, Ясир Арафат террористические, но отнюдь не боеспособные части которого были за несколько дней полностью уничтожены, воззвал к Брежневу, с просьбой защитить палестинскую революцию, которой якобы не помогают сирийцы. Между тем, сирийцы, якобы для защиты сирийских христиан, уже ввели танковые и противовоздушные соединения (вместе с советскими советниками) на территорию Ливана. Но на пятый день израильские танки подошли к Бейруту, и теперь уже президент Асад в письме к Брежневу сообщил, что все противовоздушные части израильтянами уничтожены. А вслед за ними и поставленная Советским Союзом авиация, и что Сирии нечем защищать не только Бейрут, палестинцев и ливанцев, но и собственную территорию. Советский Союз согласился помочь вооруженным силам Сирии, но и Сирия вынуждена была согласиться на базирование советских кораблей в порту Тартус. Израильтяне не успели его разбомбить до подхода советских кораблей, а начинать бомбардировку советского флота все же не входило в их планы.

Уничтоженную в результате израильских авианалетов технику СССР заменил новейшими разработками. Т. Л. Фридман пишет, что среди новых типов вооружений, отправленных в Сирию в дополнение к уже поставленному взамен уничтоженного и вышедшего из строя, были ОТРК «Точка», ЗРК «Оса», ЗРК «Стрела-1» и, что самое главное, – ЗРК С-200. При этом, как отмечает профессор Р. Э. Канет, Советский Союз не просто заменил уничтоженную и вышедшую из строя технику – он прислал необходимое количество специалистов для того, чтобы было кому сесть за рычаги этой новейшей техники.

Прибыли новые артиллерийские самоходные установки; новые войсковые зенитно-ракетные комплексы «Оса» для укомплектования смешанных бригад при общевойсковых дивизиях; самолеты МиГ-25 и МиГ-23МЛД с новыми бортовыми локаторами, способными сопровождать 4-6 целей и автоматически осуществлять по ним пуски ракет; новые ракеты и бомбы объемного взрыва и боеприпасы повышенной мощности.

Особое внимание советские специалисты обращали на освоение сирийской стороной новой военной техники и оружия: танков Т-62, самолетов Су-7, МиГ-23 и МиГ-25, 130-миллиметровых артиллерийских систем, ракетных комплексов «Стрела» и более современных модификаций ПТУРСов. К концу 1970-х годов вооруженные силы Сирии не только полностью восстановили боевую мощь, но и значительно выросли в количественном и особенно качественном отношении. Велась кропотливая совместная работа по формированию и подготовке ракетной бригады, оснащенной оперативно-тактическим ракетным комплексом Р-17.

По оценке ЦРУ, в распоряжении СССР были советники и зенитно-ракетный полк, оснащенный ЗРК «Куб» (дислоцированный под Дамаском; 5 зрбатр, 500 в/с), уже находившиеся там.

У СССР были следующие возможности по оперативной переброске войск:

Среднестатистический зенитный ракетный полк мог быть переброшен из СССР в Сирию, развернут и смог бы участвовать в военных действиях не более чем через 48 часов после принятия решения о его переброске;

В течение 72 часов в Сирию могла быть переброшена морским путем и приведена в полную боевую готовность истребительная авиационная дивизия (120 истребителей);

В течение 48 часов в Сирию мог быть переброшен парашютно-десантный полк (1800 человек) из состава ВДВ СССР или воздушно-десантная дивизия целиком (7400 человек) за 96 часов.

Применение Советским Союзом ядерного оружия и другого оружия массового поражения, даже в случае критического положения их сирийских союзников, представлялось аналитикам ЦРУ маловероятным.

Полковник ВВС США Джон О’Прэй отмечал в своей аналитической сводке, что поставки из СССР баллистических ракет Р-17 и оперативно-тактических ракетных комплексов 9К72 «Эльбрус», по общему мнению американских аналитиков, создавали угрозу американским войскам, дислоцированным в Турции и на Аравийском полуострове. Сирия автоматически причислялась к странам-изгоям62.

Думаю, что основной целью были и здесь не столько американские базы, сколько сами нефтедобывающие страны на Аравийском полуострове.

И совершенно нет оснований отделять одну от другой эти три крупные военные акции Советской армии, осуществленные менее чем за два года (как, впрочем, и угрозы агрессии в Европе). Афганистан даром был не нужен Советскому Союзу и, конечно, не представлял никакой опасности. Но казался трем агрессивным и безумным авантюристам в Кремле наиболее легкой дорогой с востока к средиземноморской нефти. Йеменский остров Сокотра контролировал ее с юга; военно-морская база и крупные советские силы, вооруженные баллистическими ракетами в Сирии, – с запада. Лишенную нефти Западную Европу, к тому же находящуюся и под прицелом советских ракет и в близком соседстве с танковой армией, можно будет поставить на колени даже без применения ядерного оружия, а управление Советским Союзом было устроено так, что после получения «тройкой» подписи Брежнева уже никто, кроме, может быть, Суслова, не мог воспрепятствовать этой авантюре.

Суслов был единственным в Политбюро, кто не боялся Андропова и КГБ, кто мог собрать противостоящее «троице» большинство и переубедить Брежнева, но Брежнев ещё был привязан и доверял Устинову, еще считал Андропова для себя необходимым, к Громыко привык, то есть надо было производить полный переворот в ЦК, а Суслов привычно полагал, что любые перемены в СССР ведут только к худшему. Лучше уж сомнительная и, вероятно, бессмысленная война в Афганистане (стратегических ее последствий, конечно, никто не просчитывал), чем очередной переворот в Кремле. На этом, собственно, и держался Брежнев: Суслов был всегда за сохранение стабильности, а Андропов, рвущийся к власти, имел слишком слабую поддержку в руководстве страны.

Но был ли Андропов умнее других в этой троице? Судя не только по результатам, но и по известным или предполагаемым нами его планам этого не скажешь. Но то, что, в отличие от Устинова и Громыко, у него было не только безудержное стремление к верховной власти в стране, но и сам проект начала войны в Афганистане имел второе, запасное дно, сегодня сказать можно с уверенностью. Уничтожение Советского Союза в результате поражения в Афганистане в его планы тогда, конечно, не входило, но запасной вариант на случай этого не поражения, но, скажем, неуспеха, у Андропова действительно был. Точнее, вариант, одинаково годный и для успеха, и для неуспеха.

13. Захват верховной власти и уничтожение соперников

О сути внутренней позиции Андропова – во всех ее проявлениях – очень любопытно, как результат довольно откровенных и неоднократных с ним разговоров, пишет руководитель «Штази» Маркус Вольф. В качестве образца для подражания у Андропова, как это ни странно, был турецкий лидер начала ХХ века Ататюрк. Андропову в нем нравились и беспримерная жестокость (тем, кто, несмотря на его указы, продолжал носить национальную турецкую феску, без разговора рубили головы вместе с феской, а геноцид армян с гибелью полутора миллионов человек казался простым «политическим» решением), и, одновременно, казалось бы, парадоксальный результат, но такой желанный, – переход почти средневековой, отсталой, ультрамусульманской Турции к современному, светскому, европейскому пути развития. И Османская империя, потерявшая по Версальскому договору Египет и Сирию, Палестину и Ливан, но зато приобретшая благодаря глупости Ленина, Троцкого и Чичерина большую часть русской Армении (Карс, Эрзерум, где все армяне были перерезаны), за счет Грузии создала в атеистической коммунистической России единственную республику, выделенную по религиозному признаку (Аджария была автономной республикой омусульманенных грузин, народа аджарцев не существует), и, наконец, благодаря золотому займу и поставкам оружия из голодающей Советской России, смогла подавить восстание курдов и сохранить за Турцией их земли. Сохранявшийся полувоенный режим и даже явно ошибочная ориентация и в Первой, и во Второй (гораздо осторожнее) мировых войнах на потерпевшую поражение Германию не изменили заложенный зверствами Ататюрка курс на модернизацию, на воспитание нового молодого поколения (сперва названного «младотурками») и в конечном итоге к тому, что Турция стала восприниматься как почти европейская страна, вступила в НАТО, рассчитывала на вступление в Совет Европы и Евросоюз и стала основным союзником США (кроме Израиля) на Ближнем Востоке.

Пример Ататюрка был очень заманчив, как и использованные им методы, но у него в руках была вся молодая часть армии, столь болезненно перенесшая катастрофическое поражение в Первой мировой войне. Но советская армия была далеко не с КГБ, который там откровенно не любили. Поэтому и Андропов не так уж боялся поражения в Афганистане, сразу же начав распускать слухи о том, что он был против этой войны, – помню, как мне внушали это в 1983 году мои следователи из КГБ, – зато надеялся приобрести союзников среди вернувшихся с войны «афганцев». Но пока близко к армии бдительные Цинев и Цвигун Андропова не подпускали, и он понимал, что любая информация о готовящемся им недовольстве офицеров, попавшая к Суслову и Брежневу, тут же приведет к его отставке.

Не подходил для Андропова и китайский путь, выбранный по примеру Хрущева Дэн Сяопином. Дэн Сяопин, тоже опираясь на армию, произвел значительные изменения в руководстве партии и теперь, сохраняя руководящую роль партии и почти в неприкосновенности идеологию (забыв только о мировом распространении коммунизма), мог осторожно проводить крупные экономические реформы. Но у Андропова в руках не было ни армии, ни партии. А члены Политбюро, конечно, запуганные постоянной слежкой, подслушиванием любых разговоров и возможными обвинениями во всём чём угодно, немедленно воспользовались бы любым поводом для обвинения Андропова в отступлении от принципов марксизма-ленинизма, чтобы, наконец, избавиться от него. Собственно говоря, в ЦК КПСС бытовал даже термин «младотурки», такой близкий Андропову, но это было пятнадцать лет назад, и называли так бывших комсомольцев – ставленников Шелепина. Но, во-первых, вся эта группа была разгромлена при активном участии Андропова. Во-вторых, при некоторой, как мы увидим, теперь уже близости Андропова к большинству заделов Шелепина, теперь Андропов сам хотел бы быть главой «младотурков». Но в той степени, в которой у Шелепина было влияние на комсомол и отобранных им из него выходцев, Андропов, в том числе благодаря сопротивлению Суслова и ЦК КПСС, оказывать определяющее влияние и на комсомол не мог, хотя, как мы увидим по истории с «клубом Бухарина», несомненно, пытался.

У Андропова для захвата власти, для дальнейших преобразований в стране был, собственно, хотя и очень мощный, по сути, выращенный им, но только Комитет государственной безопасности. Да и в нем, как абсолютно близкие и надежные, лично им контролируемые, только три управления: Первое главное (внешняя разведка), Пятое (идеологическое, работа с интеллигенцией, но контролирующее всю страну) и Седьмое (наружное наблюдение), превращенное в довольно мощную силовую структуру – именно при нем была создана «Альфа». Таким образом, база у Андропова была, хотя и мощная и на все готовая, но по государственным масштабам очень узкая, даже для смутного времени развязанной им войны в Афганистане.

Конечно, правы и Маркус Вольф, и другие, кто пишет, что планируемые Андроповым втайне и от этого недостаточно проработанные и сформулированные реформы он бы осуществлял иначе, чем это сделал Горбачев (чем ограничивались его планы, мы еще проанализируем); пока же ясно, что для этого он в первую очередь провел бы гораздо более грандиозную чистку партийного и государственного аппарата, чем успел за девять месяцев до попадания в больницу, расставил бы по всем постам в партии и государственном аппарате в соответствии с не вполне пока ясным планом «М» (мобилизационный проект, рассчитанный на начало большой европейской или даже мировой войны), который предусматривал отстранение от власти КПСС и передачу всех рычагов управления силовым структурам, в десять раз больше сотрудников КГБ, чем он успел это сделать, да и сумел бы, вероятно, ими руководить. Горбачев же не обладал даже теми возможностями, которые были (да и то не бесспорные, да и то с сопротивлением) у поставившего его Андропова.

Так или иначе, пока шла афганская война. Шла гораздо хуже, чем мог кто-то из «тройки» себе представить. Советские войска, вышедшие к Герату, далеко не принудили аятоллу Хомейни к союзу с СССР; от постоянных предложений из Москвы о доверительных двусторонних встречах иранское руководство неизменно отказывалось, зато помогало оружием боровшимся с оккупантами местным племенам (довольно многочисленная и неплохо вооруженная армия правительства Бабрака Кармаля была совершенно небоеспособна, очередной призыв в нее чаще всего кончался после выдачи оружия бегством с ним к душманам). Пуштунские племена Афганистана стали пользоваться безоговорочной поддержкой пуштунов и, главное, правительства Пакистана, где к тому же появились многочисленные тренировочные лагеря (более 70-ти в разных граничащих странах) для борцов с Советской армией. Саудовскую Аравию почему-то совсем не успокоил советско-йеменский десант на близком к ней острове Сокотра, и оттуда пошли деньги на закупку вооружения появившимся молодежным отрядам воспитанников медресе – «талибам». Бабрак Кармаль оказался еще глупее, чем Тараки и Амин, и восстановил против себя не только всех верующих мусульман закрытием и осквернением мечетей, расстрелами мулл, но еще и буквально всех крестьян начавшимся социалистическим переделом земли и попытками создать коллективные хозяйства. Уже в первые месяцы более пяти миллионов афганцев бежали из страны, пополняя в том числе и боевые тренировочные лагеря. Реакция Запада на агрессию (и вполне понятные дальнейшие угрозы) была соответствующей. США, почему-то совсем не обрадовавшиеся не только учебной высадке десанта в Сирии, но и угрозе своему 6-му флоту со стороны 5-й Средиземноморской эскадры СССР (40 надводных кораблей, 20 подлодок и к тому же 9 амфибийных кораблей с десантом морской пехоты), совершенно не испугались, как, видимо, по природной наглости рассчитывали Андропов и Чебриков, а для начала тут же разорвали большинство соглашений и, главное, контракт на поставку пшеницы (советские колхозы, убыточные по самой своей природе и лишенные нужного финансирования и современной техники из-за непомерных расходов на вооружение, уже с 1963 года не могли обеспечить страну в первую очередь фуражным, то есть необходимым на корм скоту, зерном). В результате хоть какие-то продукты питания продавались только в Москве, но и в ней были введены два «рыбных» дня в неделю, когда мясные продукты не продавались в магазинах, а в столовых и ресторанах мясных блюд не было в меню. В остальные дни в Москву потянулись переполненные электрички с желающими хоть что-то купить съедобное. Вопрос «армянского радио»:

Что такое – длинное, зеленое, гремит, ползет, пахнет колбасой?

Ответ:

Электричка из Москвы.

Заводы Тулы и Саратова начали отправлять на автобусах своих работников в «культмассовые» поездки якобы для посещения московских театров и Третьяковской галереи. На самом деле все разбегались по очередям в магазинах. Во многих городах, как и в военное время, были введены карточки на продукты питания и первой необходимости. Там, где не было карточек, не было и этого минимума продуктов.

Цена на нефть еще не упала, но агентура сообщала о готовящихся переговорах об этом США и Саудовской Аравии (1981). Иностранные банки отказывали СССР в кредитах или требовали, как вспоминает Черняев, непомерные проценты. Московская Олимпиада 1980 года была сорвана, так как большинство серьезных команд и спортсменов на нее не приехали. Зато советская команда осталась победительницей. Попытка сорвать после этого Олимпиаду в США не удалась: Восточный лагерь был слишком мал, да и в нем не было после нападения на Афганистан необходимого единства. Положение становилось критическим, и Андропову, при всей сложности его планов, надо было торопиться.

Главным препятствием для него оставался Суслов. Во-первых, при нем, хотя и удавалось создать подразделение КГБ внутри ЦК, удалось, сманив Брежнева царскими подарками в Азербайджане, вставить в его планы поездку в Баку с прицелом пригласить Алиева в Москву и со временем сделать членом Политбюро. Можно было дискредитировать Романова слухами о якобы разбитом на свадьбе дочери императорском сервизе, запугивать Гришина арестами Трегубова в Мосторге, наконец, дискредитировать самого Брежнева рассказами о похождениях дочери, но слухи оставались слухами, а Политбюро сохранялось незыблемым, и у Андропова там было всего четыре сторонника. К тому же был еще секретариат партии и ЦК, а там и вовсе почти не было тех, кому нравился Комитет государственной безопасности и ее председатель – назначение всей партийной номенклатуры было в руках общего отдела под руководством Черненко (здесь единомышленники – Суслов, Кириленко, Пономарев), и Андропова к нему не подпускали. Ну и, наконец, состояние собственного здоровья уже не позволяло Андропову ждать слишком долго – правда, Чазов пообещал ему пять лет жизни, но и это было немного для того гигантского проекта (по примеру Ататюрка), который ему мерещился в воображении.

Суслов вообще терпеть не мог авантюристов, а Андропов был самым классическим образцом этого типа людей; кроме всего остального, в январе 1982 года он перешел уже все допустимые рамки.

Конечно, в Политбюро не было никого (не нужно их считать такими уж тупыми и не понимающими положения вещей телятами, которые только и ждут, когда их съест Андропов), кто бы всерьез верил в коммунистические идеалы и бескорыстие Андропова и относился бы к его борьбе с коррупцией как-то иначе, чем к форме его ожесточенной борьбы за власть. Было вполне очевидно и хорошо известно, что, скажем, еще не переведенный в Москву, но уже заменивший Мжаванадзе генерал Шеварднадзе, может быть, и борется с коррупцией, но сам с головой увяз в махинациях с грузинским чаем, за которые, как и Рашидов в Узбекистане, стал Героем Социалистического Труда. Что у протеже Андропова генерала КГБ Алиева в Азербайджане продавались все должности – от постового «гаишника» до секретаря ЦК республики – за разные, разумеется, цены (и если не было нужного человека в КГБ на это место!). Что основной сторонник Андропова в Политбюро, советский «господин Нет» Андрей Громыко – беспардонный воришка и взяточник. Будучи «коллекционером», он обворовал все когда-то императорские, а теперь советские посольства, вывозил домой подлинные и дорогие картины, мебель, бронзу, заменяя их советским ширпотребом со складов МИДа. Когда бывший советник Андропова и спичрайтер Брежнева Бовин решил отдохнуть от бурной советской жизни и стал выяснять, нельзя ли получить должность посла в микроскопическом Люксембурге, ему внятно объяснили, что он за всю свою жизнь не соберет нужных для этого денег! До сих пор нет внятного объяснения, каким образом драгоценные картины на римской «вилле Гарибальди», принадлежавшей Императорской Академии художеств и сохраненной правительством Италии за советской Академией, почти все в годы коллекционных страстей Громыко оказались похищены и подменены ничего не стоящими поделками. Но независимо от всего этого из 3900 сотрудников МИДа 2200 были из КГБ или ГРУ, так что кто на самом деле был министром иностранных дел СССР, сразу и не скажешь. Впрочем, как мы помним из воспоминаний Микояна, Громыко и в 1966 году предлагал Политбюро проект договора с Китаем, который и тогда должен был привести к столь желанной советским маршалам мировой войне.

Понятно, что Громыко был в руках у Андропова и вынужден был его во всем поддерживать. Да и по материалам в книге Островского о восхождении Горбачева коррупция в его Ставропольском крае была ничуть не меньше, чем в Краснодарском. Но в последнем был друг Брежнева Медунов, и поэтому Андропова именно этот край и заинтересовал.

Но в последние месяцы Андропову удалось запутать и дочь Брежнева. Судя по отрывочным сведениям, все это была чистейшая провокация – с подложенным ей любовником Буряцей, которому так удачно удалось покончить с собой в Лефортовской тюрьме, с «случайно» найденными на таможне бриллиантами Бугримовой, убийством Зои Федоровой и так далее.

Дальнейшие события 1982 года все излагают по-разному, путаясь к тому же в разнообразной лжи генералов КГБ. Я предложу свое понимание, как всегда, довольно простое. Андропов по своей наглости и грубости перешел все допустимые рамки. Ввязал СССР в катастрофическую войну с Афганистаном, а теперь начал откровенную борьбу с Политбюро. Было не очень понятно, чего он добивается, нападая на Брежнева. Может быть, Чазов убедил его в неизбежном инфаркте (или он сам его готовил), или Андропов рассчитывал на старческую слабость и покорность Брежнева. Но от кого шли слухи и провокации, в семье Брежнева все понимали, и это уже переходило все дозволенные границы.

Терпеть это было и членам Политбюро, и секретариату ЦК и невозможно, и опасно; надо было поговорить с Брежневым, не рассказывая ему даже всего, но обрисовав положение с дочерью, как пишет присутствовавшая при этом племянница Любовь Яковлевна Брежнева.

«По свидетельству племянницы Л. И. Брежнева, С. К. Цвигун не стал ждать и посетил Леонида Ильича дома. Рассказав ему о «бриллиантовом деле» и о причастности к нему его дочери, Семен Кузьмич задал вопрос: «Что делать?». Ответ был однозначным: «Судить по всем законам». По свидетельству Любови Яковлевны Брежневой, генсек в это время «прихварывал», поэтому слушал С. Цвигуна, «лежа на диване в кабинете», а когда ответил на его вопрос, отвернулся к стене и заплакал»63.

Но Брежнев, конечно, ясно понимал, от кого все это идет. Андропова и без того собирались убирать из КГБ, но хотели сделать это в ноябре, спокойно и почти как повышение, когда Суслов, отпраздновав 80-летие, уйдет на пенсию и отдаст Андропову свой кабинет, но, конечно, без своих полномочий. Новый генсек Щербицкий (Брежнев станет почетным председателем партии) с помощью Федорчука в КГБ Андропова поставит на место. Но теперь и Брежневу приходилось торопиться, а Суслов, конечно, был готов провести для этого внеочередной блиц-пленум. Всем было ясно, что делать это надо немедленно.

Как пишет зять Суслова Сумароков, 22 января Брежнев, Цвигун и Суслов договорились встретиться. Шансов у Андропова не было никаких. Даже не называя все своими именами, по материалам, которых у Цвигуна было достаточно (скажем, слежка за членами ЦК КПСС или создание незаконных в таких размерах воинских формирований при Первом главном и Седьмом управлениях КГБ), большинство членов Политбюро, запуганных и ненавидящих Андропова, конечно, проголосовали бы (теперь – без поддержки Андропова Брежневым) за немедленную его отставку, а на пленуме – вывели бы и из членов ЦК КПСС, если бы вообще не исключили из партии.

Но ни Цвигун, ни Суслов до 22 января не дожили. Андропов тоже решил поторопиться. 19 января на прогулке на даче был застрелен охранником Семен Цвигун. Естественно, в официальном сообщении было написано: «Скончался после тяжелой и продолжительной болезни». В справке, выданной вдове, смерть мужа объяснялась несколько иначе – «скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности», поскольку в семье никто не знал о «тяжелой и продолжительной болезни» Цвигуна. Ни вдову, ни других родственников до самого момента похорон к нему не подпустили, разрешив попрощаться только в гробу, но и там они ясно увидели след от раны в виске. Жену к упавшему после выстрела мужу не подпустил какой-то неизвестный ей человек, непонятно как оказавшийся на даче генерала КГБ. Рой Медведев в книге «Неизвестный Андропов» пишет, что видел ещё и медицинское заключение (видимо, протокол осмотра тела покойного), где описана огнестрельная рана на виске. После этого уже никто не писал о «сердечной недостаточности», но три генерала КГБ дали свои (любопытно противоречащие одна другой) версии «самоубийства» Семена Цвигуна.

По версии Крючкова, Цвигун тяжело страдал от онкологического заболевания и, не выдержав боли, попросил у охранника его пистолет якобы для того, чтобы посмотреть (не видел никогда «Макарова»), и тут же застрелился. Но почему же тогда не дома, где оружия у него было достаточно своего. Да и в сейфе у него дома, по воспоминаниям еще одного генерала КГБ Чебрикова, находились деньги и ценности, которые он не подумал хотя бы отдать родным. Но, по-видимому, только в выездной охране был человек, которому Андропов мог это поручить. Филиппа Бобкова версия Крючкова не устраивает, поскольку никак не связана с кровавой баней, в которую превратилась Москва. По версии Бобкова, как и все у него, наглой и глупой, Цвигун был ярым сторонником (как и все в КГБ) борьбы с коррупцией, но не нашел поддержки у Суслова и, понимая, что противник сильнее его, «как человек принципиальный», застрелился. Если бы в этой компании стрелялись, встретив какое-то сопротивление, никого бы в живых не было. Впрочем, версию Крючкова он тоже поддерживает, а эту рассказывает как широко распространенную. Еще интереснее версия генерала Кеворкова – доверенного лица Андропова, как и вообще то, что он решил написать о смерти Цвигуна. Напомню, что как раз Кеворков вёл переговоры с завербованными им руководителями ФРГ, а числился в Седьмом управлении КГБ – «наружке», превращенной Андроповым в силовую структуру КГБ для расправ внутри страны (группа «Альфа» и другие). У Кеворкова Цвигун не борец с коррупцией, а сам взяточник. Его якобы вызывают в ЦК и сообщают, что по делу о хищении государственного имущества в особо крупных размерах обвиняемые, зная, что им грозит расстрел, дали показания, что генерал Цвигун получал от них взятки. Узнав, что об этом деле уже знает Брежнев, Цвигун попросил день на раздумье и застрелился. Вполне очевидно, что подобные дела если и велись, то как раз в КГБ, и Цвигун о них знал больше, чем в ЦК партии. К тому же дача взятки всегда труднодоказуема, свидетелей, как правило, нет, да и вообще это не основание для генерала армии (у Кеворкова о болезни речи нет) кончать с собой. Гораздо интереснее то, что из пяти исходящих от официальных лиц версий смерти Семена Цвигуна версия Кеворкова самая злобная. Создается ощущение, что у него есть какой-то собственный интерес не только в том, чтобы скрыть истину, но еще и оболгать покойного.

Но убийство Цвигуна не спасало Андропова. Главным врагом оставался Суслов. Суслов был отравлен самым наглым и простым способом. Кремлевским врачам, имея большой опыт, он, конечно, не доверял, но тут он уже и без того собирался вскоре (когда исполнится восемьдесят лет, то есть в ноябре, но Андропов уже не мог ждать и эти месяцы) подать в отставку. От Суслова Чазов так настойчиво, почти ссылаясь на Брежнева, требовал, чтобы он «прошел диспансеризацию», что Суслов слегка потерял бдительность и согласился (вполне хорошо себя чувствуя, по мнению его зятя Л. Н. Сумарокова) с 17 января после возвращения из Варшавы на несколько дней лечь в Кунцевскую больницу. Дни эти прошли, Суслов чувствовал себя по-прежнему хорошо, но вечером накануне выписки, 21 января, его лечащий врач Лев Кумачев в присутствии дочери Суслова предложил как бы между прочим во время просмотра телевизионной передачи о Ленине (21 января 1982 года – годовщина смерти Ленина) какую-то «новую» таблетку. Суслов тут же почувствовал себя плохо, попытался успокоить дочь и потерял сознание.

Зять Михаила Андреевича Суслова, Леонид Николаевич Сумароков пишет на сайте viperson.ru в статье «О смерти Суслова и некоторых других связанных событиях»:

«Машину с опытным реаниматором (который до этого неоднократно наблюдал высокого пациента и даже регулярно сопровождал его во время отдыха в качестве второго доктора) после того, как дочь забила тревогу, почему-то не впустили на территорию лечебного комплекса. И это несмотря на спецсигналы и имеющееся разрешение. Следующая машина прибыла с опозданием (да и ту отправили к Устинову – С. Г.).

Сестру-хозяйку, проработавшую в семье более 30 лет и глубоко преданную семье, за месяц до смерти Суслова нашли избитой и со сломанной рукой. Попытки связаться с ней по телефону ни к чему не приводили, она лишь рыдала в трубку. Это продолжалось и позднее.

Всех охранников (т. н. прикрепленных, их было трое) в день приема оказавшегося смертельным лекарства почему-то заменили.

Даже меня вдруг зачем-то неожиданно услали в командировку в Прагу. Зачем, уже не помню, но чего-то срочного уж точно не было…

Вскоре, буквально через считанные недели, при загадочных обстоятельствах (очередная случайность?) погиб доктор Лев Кумачев, лечащий врач Суслова. Именно он дал ему без каких-либо комментариев за несколько часов до фактической смерти роковую непонятную сильнодействующую таблетку (повторюсь: убей меня Бог, если поверю, что врач проявил личную инициативу). Был этот доктор креатурой КГБ (они все были оттуда, а хорошо это или плохо, теперь не знаю). Еще довольно молодой, лет сорока, к нему тоже остались так и не выясненные вопросы. Чуть позднее хотели поговорить с ним, уже не успели».

«Кстати, насчет т. н. «алиби». Почему Чазов (внезапно вдруг об этом забеспокоился? Похоже, что-то его мучило, хотя, кажется, кремлевского доктора никто ни в чем не подозревал», хотя один его рассказ об этом дне прямо противоречит другому.

То, что Чазова – этого бесспорного серийного убийцу, никто не подозревал, было серьезной ошибкой. Может быть, Брежнев бы остался жив и не развалился бы Советский Союз…

Таким образом, Цвигун застрелен, Суслов отравлен, и назначенное на 22 января обсуждение с Брежневым вопроса, что же теперь делать с Андроповым, не состоялось.

Был, правда, при Андропове еще генерал Цинев, но, во-первых, он хотел жить (и действительно пережил их всех), а во-вторых, ненавидел Цвигуна, соперничал с ним за место при Брежневе, и убийство Цвигуна было ему даже на руку.

Но и Брежнев, и аппарат ЦК вместе с Политбюро продолжали сопротивляться и почти объединились против Андропова, которого вполне очевидно считали убийцей. Суслову были устроены похороны, сравнимые лишь с похоронами Сталина. Ни один из секретарей ЦК и членов Политбюро таких проводов удостоен не был (прощание в Доме Союзов, похороны у Кремлевской стены). Андропов получил, казалось, столь желанное место второго секретаря ЦК КПСС, получил его раньше, чем первоначально предполагалось.

Но все это совершенно не устраивает Андропова, да и Брежнев понимает наконец, как он опасен, и стремится немедленно убрать его из КГБ. Островский по воспоминаниям Арбатова64 пишет: «Буквально «через несколько дней после смерти Суслова» Л. И. Брежнев предложил Ю. В. Андропову освободившееся кресло: «Давай, – заявил он, – решим на следующем Политбюро и переходи на новую работу со следующей недели». Юрий Владимирович поблагодарил его, но напомнил, что секретари избираются на пленуме. Тогда Леонид Ильич «предложил созвать пленум на следующей неделе». Ю. В. Андропов отклонил и это предложение, заявив о целесообразности подождать до мая, на который был намечен очередной пленум ЦК КПСС».

В этих воспоминаниях любопытно даже не столько то, что Андропов не спешит занимать кабинет Суслова, а главное – покидать КГБ (конечно, зная к тому же, что его преемником станет не предложенный им Чебриков, а ненавидимый им и ненавидящий его председатель КГБ Украины Федорчук), но еще и то, что создается впечатление (уже в конце января 1982 года), что не Брежнев диктует Андропову, когда он станет вторым секретарем ЦК КПСС, когда будет проведен пленум ЦК, а Андропов Брежневу. Тем временем Черненко все обязанности и свои, и Суслова переводит на себя, хотя формально вторым секретарем ЦК не является. Но именно это Андропова мало тревожит.

Обстоятельства (не вполне понятные) таковы, что Брежневу приходится соглашаться с Андроповым и отложить его перемещение до мая.

28 января 1982 г. Ю. В. Андропов присутствовал на похоронах М. А. Суслова, а 25 февраля на вручении ордена Ленина и третьей Звезды Героя Социалистического труда Д. А. Кунаеву его не было. В феврале шеф КГБ посетил Афганистан и вернулся оттуда с настолько тяжелым инфекционным заболеванием, что его пришлось госпитализировать. Возможно, это дало почти двухмесячную передышку Брежневу. Но на двадцатые числа марта был намечен визит Брежнева в Узбекистан для вручения республике ордена Ленина. И в Ташкенте происходит совершенно очевидная попытка его убить, к которой Андропов подключает последнего вызывающего у Брежнева доверие человека из своих сторонников – Дмитрия Устинова. Громыко Брежнев уже явно не доверяет и о переменах в руководстве с ним не советуется. По воспоминаниям Арбатова, Громыко сам рассчитывал занять место Суслова, что не входило в планы ни Брежнева, ни Андропова. Вскоре после смерти Суслова он позвонил Андропову «и «довольно откровенно стал зондировать почву для своего перемещения на место «второго секретаря». Но Юрий Владимирович заявил – это дело генсека»65. А об Устинове очень мало написано и еще меньше можно понять. Конечно, и в его сталинском, и в его хрущевском прошлом, видимо, было немало темных пятен, и все-таки сказать с такой определенностью, как о воришке и взяточнике Громыко, почему он так последовательно поддерживал Андропова, пока не удается. Даже будучи военным лишь по погонам, а не по личному опыту, тем не менее он так настойчиво добивался начала афганской войны, чего хотел Андропов, но против чего возражал весь Генеральный штаб СССР, все опытные советские военачальники, не говоря уже о большинстве членов Политбюро, и это было совсем не так просто для Устинова. Но он почему-то это сделал.

Приведем воспоминания секретаря Брежнева А. М. Александрова-Агентова так, как их цитирует (и с его вставкой) в своей книге А. В. Островский.

«За день до выступления… (Брежнев – С. Г.), следуя совету своего друга – министра обороны Устинова – внезапно решил поехать на авиастроительный завод. Его отговаривали и узбекские руководители, и охрана – визит не был подготовлен предварительно – но он настоял на своем».

«За день до выступления» – значит, …23-го. А поскольку до этого Леонид Ильич ничего не говорил об таком визите, напрашивается предположение, что Д. Ф. Устинов позвонил ему 23-го. Д. Ф. Устинов знал, что пребывание Леонида Ильича в Ташкенте расписано по часам и что подобные визиты готовятся заранее. Чем же он хотел удивить генсека?

«В сборочном цехе, куда направился Леонид Ильич, – читаем мы в воспоминаниях А. М. Александрова-Агентова, – высилась монтажная эстакада, рассчитанная максимум на 40 человек, а набилось на нее более сотни. И вот, как раз в ту минуту, когда Брежнев в сопровождении Рашидова и других местных руководителей проходил под ней, железный помост зашатался и рухнул. Общий крик ужаса. Нас сопровождающих швырнуло на бетонный пол».

«Леонид Ильич лежал на спине, – вспоминал его телохранитель В. Т. Медведев, – рядом с ним – Володя Собаченков. С разбитой головой… Мы с доктором Косаревым подняли Леонида Ильича. Углом металлического корпуса ему здорово ободрало ухо, текла кровь».

Когда А. М. Александров «поднял голову», он увидел, что под помостом «на полу лежат люди, но Брежнев с помощью других медленно поднимается и, шатаясь, бредет к подогнанной в цех машине».

«К счастью, – пишет А. М. Александров-Агентов, – убитых не было, тяжело пострадали только два охранника, пытавшихся прикрыть его. Мчимся в резиденцию. Там уже перебинтованный, вокруг врачи, лежит Леонид Ильич. Сломалась ключица. Слабым голосом, но настойчиво он просит соединить его с Москвой, с председателем КГБ Андроповым. И слышу: «Юра, тут со мной на заводе несчастье случилось. Только я тебя прошу, ты там никому головы не руби. Не наказывай, виноват я сам. Поехал без предупреждения, хотя меня отговаривали».

Несмотря на то, что «правая ключица оказалась сломанной», «на следующий день, отвергнув рекомендации врачей, Брежнев все же выступил на торжественном заседании и вручил республике орден. Только переворачивал листки текста речи левой рукой, так как правая была забинтована под пиджаком. О происшествии из публики никто не узнал, сообщений никаких не было».

24 марта 1982 г. Леонид Ильич выступил на торжественном заседании, 25-го на совещании руководителей республики, а затем на вручении ордена Ш. Рашидову. В тот же день Л. И. Брежнев встретился с партийным активом республики и улетел в Москву.

Здесь, по свидетельству A. C. Черняева, его «сняли с самолета», так как «стоять на ногах не мог», погрузили «в санитарную машину» и сразу же отвезли в больницу «на Грановского». Оказалось: «трещина в ключице разошлась, кости сместились».

A. М. Агентов-Александров утверждал, что в больнице Л. И. Брежнев провел две недели. В. Т. Медведев – «более месяца». Р. А. Медведев утверждает, что «Брежнев находился в больнице до начала лета» и именно там отмечал даже «майские праздники».

По-видимому, из больницы Брежнев дважды приезжал на важные для него мероприятия в ЦК, всё остальные сообщения «Правды» – выдумка. 20 апреля присутствовал на заседании Секретариата66. Затем мы видим его на Торжественном заседании 22 апреля, посвященном дню рождения В. И. Ленина67, на Первомайской демонстрации68, 4 мая среди встречающих делегацию Никарагуа69, 18 мая на открытии70 и 21-го – на закрытии XIX комсомольского съезда71.

И «по настоянию товарищей он согласился выступить с докладом о Продовольственной программе на пленуме ЦК КПСС»72, который состоялся 24 мая 1982 г.73.

A. C. Черняев записал: «Брежнев выглядел плохо. Передвигался еле-еле, поддерживаемый охранником, замаскированным под разносчика чая… Когда сходил с трибуны и попытался сам ступить на лестницу, ведущую в президиум, чуть не упал, и охраннику пришлось его буквально волочь. Потом сидел, уставившись – ни одного движения на лице и ни одной мысли, кроме, наверно, – как бы досидеть до конца».

Пленум ЦК утвердил Продовольственную программу, а также избрал (и это было важнее всего – С. Г.) кандидатом в члены Политбюро В. И. Долгих и секретарем ЦК Ю. В. Андропова».

Любопытно, что еще до поездки в Ташкент, по дневниковой записи Черняева, в Москве начали распространяться слухи о болезни и смерти Брежнева, о том же писал и журнал «Ньюсуик» 28 апреля. Впрочем, и о скорой смерти «в ближайшие дни» Суслова Брежнев узнал, судя по воспоминаниям того же Агентова-Александрова, от Чазова за день до того, как тому была дана таблетка и он почувствовал себя плохо и умер.

Надо быть уж слишком доверчивым человеком, чтобы решить, что в дни самой ожесточенной, смертельной в полном смысле этого слова борьбы за власть Брежнева случайно Устинов заманивает на завод, где его охраной ничто не было проверено, а там случайно прямо на него падает железная балка. В то же время вся реакция Брежнева на это – замечательный пример и кремлевского лицемерия, и его бесспорного мужества. Впрочем, он так же себя вел во время покушения Ильина. И, конечно, знал, что виновниками будут названы совсем не те, кто готовил на него покушение.

У Брежнева в этом критическом, смертельно опасном для него положении есть и еще одна задача – попытаться представиться совсем глупым и наивным и не дать понять Андропову, что ему понятно, откуда это идет, точнее – попытаться предупредить Андропова от каких-то решительных действий (как с Цвигуном и Сусловым), скажем, от попытки взорвать самолет с Брежневым. Ведь нужно понимать, что Брежнев не только в Ташкенте, но и после приезда в Москву будет чувствовать себя не то что совсем уж загнанным в угол, но, во всяком случае, достаточно неуверенно. Постоянному подпевале Андропова – Андрею Громыко он уже давно не доверял, что и проявилось в том, что с Громыко не советовался о запланированных переменах в руководстве. Но после «дружеского совета» Устинова о поездке на авиазавод – человека, с которым двадцать лет был не только по-человечески близок, но во всем ему доверял и шел с ним рядом, – Брежнев понял, что из силовых структур и КГБ, и армия ему одинаково опасны. С ним оставался только Щелоков с гораздо более слабым МВД и в Москве Политбюро, теперь уже без основной опоры – Суслова. При этом, естественно, надо скрывать от «советского народа» и ту отчаянную борьбу, которую он ведет, и трудное положение старого, да к тому же еще серьезно раненного в Ташкенте человека. Возможно, Брежнев не просто пытается в эти месяцы уберечься от нового на себя покушения, но и обеспечить в Советском Союзе, патриотом которого он, конечно, был, мало-мальски приличного руководителя.

Я не случайно привел столь длинную цитату из книги Островского, поскольку в ней отражалось как раз это стремление Брежнева скрыть реальное положение дел и свое состояние. Понятно, что и секретарь Брежнева А. М. Александров-Агентов, и его охранник В. Т. Медведев хорошо знают, сколько времени и в каком состоянии находился в больнице Брежнев, и дело, конечно, не в том, что Островский верит не им, а сообщениям газеты «Правда», а в том, что эти, бесспорно, лживые и маскирующие истинное положение дел сообщения с такой регулярностью в «Правде» появляются. Выступил Брежнев только на пленуме, едва-едва шел и говорил, но тем не менее у него хватило сил, осторожности и мужества перед пленумом тайком от Андропова и даже Московского управления КГБ (председатель его В. И. Алидин почти случайно узнал об этом от информатора в аэропорту и сообщил Андропову) на один день слетать в Киев. Цель его очевидна – если не привезти сразу с собой Щербицкого в Москву, то договориться о его приезде к майскому пленуму, а главное – об избрании генеральным секретарем ЦК КПСС. Правда, все тот же Алидин узнает и об этом от своего шофера: в гараже ЦК уже готовят машину для нового генерального секретаря.

Но Щербицкий отказывается ехать в этот кремлевский гадюшник, явно не считает и себя в безопасности пока Андропов в КГБ. Судя по всему, договариваются на том, что сперва из КГБ Брежнев уберет Андропова, из Киева приедет на его место Федорчук и наведет в КГБ порядок, а к ноябрю приедет и Щербицкий. Брежневу приходится с этим согласиться. Можно было бы опять привести большую цитату, подобную предыдущей, из книги А. В. Островского «Кто поставил Горбачева», где автор не верит охраннику Брежнева, но бесспорно доверяет газете «Правда». Между тем в журналистском мире хорошо было известно, как готовились подобные не только газетные, но в случае нужды и телевизионные материалы (в случае с Черненко это подробно описано); где и как происходили эти мнимые встречи Брежнева с иностранцами, кажется, никто не описал, но представить себе нетрудно.

«По свидетельству В. Т. Медведева, «сразу после доклада (на майском Пленуме ЦК. – А. О.) Брежнева отвезли обратно в больницу»74, где он провел целый месяц75, т. е. до конца июня 1982 г., но не вернулся к работе, а «ушел в отпуск»76 и «почти сразу отправился на отдых в Крым, где пробыл до сентября»77.

Однако это не соответствует действительности, полагает Островский со сносками на публикации «Правды», но мы вторую подобную цитату об активной общественной деятельности полуживого Брежнева давать уже не будем.

Из полутора десятков сообщений о появлении Брежнева на людях, видимо, правдиво только одно. 1 июля – провел заседание Политбюро78 и только после этого в субботу 3 июля отбыл из Москвы на отдых79.

Понятно, что приехавший в Москву Федорчук оказался совершенно беспомощен в КГБ среди сотрудников Андропова. Особенно его, конечно, ненавидели в цитадели Андропова – Первом главном управлении. Естественно, он не мог найти никаких для себя опор и никаких следов покушений, и его руководство КГБ было вполне фиктивным.

Н. С. Леонов пишет об этом в книге «Лихолетье» со своей стороны80: «Эти месяцы стали настоящим испытанием разведки на выживаемость. Федорчук был воплощением солдафонского духа. Ничего не смысля в международных делах и не желая разбираться в них (ни разу не собрал специалистов и не попросил доклада ни по одному вопросу), он буквально терроризировал Первое главное управление (понимал, где основная сила Андропова – С. Г.). Его любимым был вопрос о сроках прохождения шифротелеграмм разведки с момента дешифровки до доклада председателю КГБ. Если он узнавал, что телеграмма была «в работе» более 8—10 часов, то устраивал разнос по всем правилам чиновничьего мордоворота. Мы получали вот такие указания: «Т. Крючкову В. А. т. Андрееву Н. Н. (нач. управления шифросвязи). Тов. Федорчук В. В. просил отобрать письменные объяснения от всех причастных к задержке прохождения на доклад ш/т №…» или «Прошу провести расследование и доложить о причинах несвоевременного доклада ш/т №… Федорчук. 29.6.82».

Я писал обстоятельные объяснения, что, мол, телеграммы были полны сомнительных, непроверенных фактов, что они пришли в полночь, когда на работе не было экспертов, детально знающих проблему, что вообще в них не содержалось фактов, требующих принятия срочных мер, а излагалась текущая оценочная информация. Но это еще больше ярило председателя КГБ. Он слал новую резолюцию: «Т. Крючкову В. А. Объяснение явно неудовлетворительное и неубедительное… Прошу исполнить мое указание по существу. Федорчук. 30.6.82». Сама категория экспертов вызывала нарекания. От меня требовалось доложить, «кто такие эксперты, почему в них имеется необходимость, может быть, их совместить с круглосуточной дежурной службой и пр.».

Подобная переписка выматывала душу, и я обратился к начальнику разведки Крючкову с просьбой освободить меня от руководства информационно-аналитическим управлением. Владимир Александрович, читавший деловые бумаги, не поднимая головы, хитро сверкнул на меня глазами из-под очков и сказал: «Ладно, Леонов, потерпи, все уладится!»

Больше того, несмотря на руководство Федорчуком Лубянкой, сторонники Брежнева продолжали погибать или выживали с большим трудом.

Опять процитируем Островского: «Летом 1982 г. был обнаружен мертвым заведующий сектором милиции Отдела административных органов ЦК КПСС Альберт Иванов81. Как утверждает В. Калиниченко, смерть А. Иванова была связана с расследованием дела об убийстве Зои Федоровой. «И хотя официально все списали на самоубийство, – вспоминал он, – мне говорили, что это работа той пятерки ликвидаторов, которая действовала по личному указанию министра внутренних дел»82.

Но есть и другое понимание гибели А. Иванова. Имеются сведения, что после смерти Альберта Иванова в его «служебном сейфе» «нашли проект решения ЦК КПСС о назначении его друга Чурбанова (и зятя Брежнева – С. Г.) министром внутренних дел СССР»83. Это вовсе не означает, что над H. A. Щелоковым нависла угроза опалы. По свидетельству Л. Млечина, именно тогда появилась идея или назначить его заместителем председателя Совета Министров СССР84, или избрать секретарем ЦК КПСС»85.

Я привожу эту длинную и опять путаную цитату, для того чтобы усомниться и в мнении многоопытного следователя, но плохо понимающего суть событий В. Калиниченко, который, с одной стороны, обвиняет в убийстве группу «ликвидаторов МВД», а с другой – пишет, что смерть Иванова связана с убийством Зои Федоровой. Между тем нет сомнений в том, что «бриллиантовое дело» затеял Андропов для дискредитации дочери Брежнева. К тому же это было убийство влиятельного и, что особенно важно, силового сторонника из все сокращающейся группы в советском руководстве, поддерживающей Брежнева и враждебной Андропову. К тому же из материалов, связанных с убийством Иванова, видно, как в ЦК КПСС готовились к сокращению на ноябрьском пленуме возможностей Андропова и усилению позиций последнего сторонника Брежнева в силовых структурах – Щелокова.

Да и само неожиданное упоминание Калиниченко о «пятерке ликвидаторов», действующей по личному указанию Щелокова, вызывает большие сомнения. То, что подобные группы готовил Андропов (например, «Альфу»), хорошо известно, как и известны люди, убитые ими. О существовании такой группы в рамках МВД никаких сведений нет, да и непонятно, зачем они нужны были Щелокову.

Политбюро и аппарат ЦК продолжают свое сопротивление Андропову.

«Хотя Юрия Владимировича после Пленума посадили в сусловский кабинет, – пишет М. С. Горбачев, – поручение ему вести Секретариат так и не было зафиксировано… Воспользовавшись данным обстоятельством, Черненко, а иногда и Кириленко по-прежнему вели заседания Секретариата».

«Мало кто знает, – читаем у В. Легостаева, – что даже после мая 1982 г., когда Ю. В. Андропов занял неофициальный пост второго секретаря ЦК партии, нити управления тремя главнейшими отделами ЦК (речь идет об Общем отделе, Отделе пропаганды и агитации и Отделе организационно-партийной работы. – А. О.), а значит, и партийным аппаратом в целом, оставались по-прежнему в руках Черненко».

«Так, – продолжает М. С. Горбачев, – продолжалось до июля 1982 года», когда в дело, видимо, под давлением Д. Ф. Устинова, вмешался Л. И. Брежнев и, не поставив об этом в известность ни К. У. Черненко, ни А. П. Кириленко, предложил, чтобы Ю. В. Андропов взял руководство Секретариатом в свои руки».

Совместному давлению Андропова и Устинова Брежнев противиться не мог, открытого силового противостояния, конечно, не хотел и надеялся вскоре (на ноябрьском пленуме) всех расставить по своим местам, но дожить до пленума ему не удалось, как это не удалось ни Суслову, ни Цвигуну.

Андропов тут же использует завоеванную позицию, чтобы уничтожить очередного сторонника и личного друга Брежнева.

20 июля, как пишет Р. Г. Пихоя, Андропов сообщает на ближайшем заседании Секретариата ЦК КПСС, что по обвинению в коррупции в Краснодарском крае арестовано более 150 человек. Секретарь Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медунов отзывается в Москву.

Еще в марте 82 г., – читаем у Р. Г. Пихои86, – КПК при ЦК КПСС (где большинство сотрудников было из КГБ – С. Г.) подал в Секретариат записку «О многочисленных фактах взяточничества среди руководящих работников Краснодарского края». Эту записку направили на перепроверку… 31 мая 82 г. уже с участием отделов ЦК была подготовлена новая справка, подтверждающая первоначальные данные КПК.

Брежневу удается настоять лишь на том, чтобы Медунов был назначен (ненадолго) заместителем министра.

Но далеко не всегда формирование «под себя» руководящих органов Советского Союза Андропову приходится осуществлять с помощью обвинений в коррупции или хотя бы порочащих слухов о членах руководства (Романове, Гришине, самом Брежневе). Уже за год до этого один из сильных и не управляемых Андроповым лидеров, Петр Машеров, был вполне откровенно убит сотрудниками КГБ. Подробно его гибель описывает Н. А. Зенькович в книге «Покушения и инсценировки», пишут об этом и многие другие. Мы повторим только причины и основные обстоятельства убийства.

В конце 70-х годов Машеров, хотя и не был бесспорным членом «комсомольской» команды Шелепина, тем не менее не раз его поддерживал, за что и был отправлен в Белоруссию, где – на самостоятельной работе – оказался инициативным, деятельным, а главное, успешным руководителем, которому очень помогало нежелание – для почти всех других столь характерное желание – слепо прислушиваться к менявшимся московским указаниям, чтобы поскорее туда вернуться. Неуважительно и недоверчиво, как и все шелепинцы, относясь к Андропову, Машеров благодаря личным качествам сумел и отношения с местным КГБ выстроить так, что, как и на Украине у Щербицкого, в Белоруссии «Комитет» подчинялся и во всем сотрудничал с местным руководством и только формально – с Лубянкой, а главное, не имел претензий, как у Алиева, Шеварднадзе и Андропова, заменить все руководство республикой. В результате, во-первых, подходов к Машерову у Андропова не было, во-вторых, хозяйственные успехи Белоруссии были так велики (на фоне провалов в других регионах, в том числе и в Ставрополье у Горбачева), к тому же политических арестов там тоже не было, что ко времени смерти Косыгина Машеров стал весьма вероятным (конечно, не сразу) его преемником, как один из наиболее эффективных хозяйственных руководителей. Но недоверие к Андропову у Машерова оказалось недостаточным.

4 августа 1980 года председатель КГБ Белоруссии был сменен. Проработавший десять лет на этом посту Яков Никулкин внезапно был заменен приехавшим из Москвы бывшим заместителем начальника Инспекторского управления КГБ СССР Вениамином Балуевым; был заменен и начальник личной охраны Машерова полковник Сазонкин, который внезапно был повышен в должности и переведен в центральный аппарат. К тому же мощный бронированный машеровский «ЗИЛ», способный выдержать любое столкновение, был отправлен в ремонт. Машина, которая была предоставлена Машерову, не была (в нарушение всех приказов МВД) оборудована для «сопровождения охраняемых лиц», а Машеров действительно не любил, когда перед ним едут машины с мигалками. В результате 4 октября 1980 года тяжелый самосвал протаранил машину, внезапно выехав с пересекавшей дороги, и Машеров был убит. За две недели до пленума ЦК, где, по меньшей мере, должен был стать секретарем ЦК КПСС и оттеснить Горбачева – уж во всяком случае не только менее опытного, гораздо менее успешного, но в это время уже, бесспорно, выбранного Андроповым.

Но вернемся в 1982 год, точнее, во вторую его половину.

Москва в эти дни была заполнена слухами. Говорили, что Щелоков с разрешения Брежнева попытался 10 сентября послать группу захвата для ареста Андропова. Но та, наткнувшись на неожиданно гораздо более мощную охрану Андропова, отступила. Я в это время был редактором «Бюллетеня «В» – вынужденного продолжения уничтоженной КГБ «Хроники текущих событий». Через полгода я – уже в тюрьме – получал в передачах копченую колбасу из кремлевского распределителя. Одна из наших сотрудниц (Инна Стусова) была дочерью члена Ревизионной комиссии ЦК КПСС, поэтому я раз или два под рубрикой «Слухи» дал рассказы прямо со Старой площади.

Один был о том, что Галина Брежнева говорит всем своим знакомым:

Бегите, бегите отсюда, пока папа жив. Вы даже не понимаете, кто идет к власти.

Другой о том, что за три дня до смерти на приеме в Кремле по поводу годовщины Октябрьской революции все приглашенные, как было принято, подходили к Брежневу, здоровались и отходили. Но когда к нему подошел патриарх Пимен, Брежнев неожиданно его задержал и минут десять о чем-то с ним говорил. Видимо, предчувствовал скорую смерть. Это было так необычно, что все обратили внимание.

Третий о том, что жена Щелокова, подкараулив Андропова на их общей лестничной площадке в доме 23 / 25 по Кутузовскому проспекту, пыталась его застрелить, но то ли была застрелена охраной Андропова, то ли была обезоружена и застрелилась сама.

В Москве говорили, что на Кутузовском проспекте в этот ли день или в один из ближайших была слышна довольно долгая перестрелка.

Один Андропов, судя по всему, чувствует себя совершенно уверенно и в своем приходе к власти не сомневается. Удаляет, пока понемногу, сторонников Брежнева, для простоты внедрения своих (в том числе вполне до этого засекреченных) людей в партийные органы, проводит через Политбюро решение, – на первый взгляд, вполне парадоксальное, – в соответствии с которым упраздняется проверка по спецканалам КГБ лиц, поступающих на ответственные партийные должности.

Но, главное, после поездки весной в Афганистан, когда он убедился в абсолютной провальности этой военной авантюры, он принимает основные решения, которые и определят характер почти всех политических событий вплоть до сегодняшнего дня и, уж во всяком случае, до конца 80-х годов. Сперва, кажется, в августе, он тайно прилетает в Прагу, Будапешт и Берлин и заводит там разговоры в надежде, что они будут переданы в Вашингтон, Лондон, Париж, о том, что в СССР скоро будет новое руководство, которое на непостыдных условиях будет склонно вывести войска из Афганистана, но инициатива об этом должна исходить с Запада.

Довольно быстро Андропов убеждается, что никто на Западе протягивать Советскому Союзу руку помощи и спасать его из афганской авантюры не собирается, доверять никаким его разговорам и не думает. Между тем положение Советского Союза становится все хуже. В Соединенных Штатах в январе 1981 года пришел к власти непримиримый враг СССР – Рональд Рейган. Но и до его прихода – еще при Джимми Картере – в марте 1980 года, сразу же после начала агрессии в Афганистане в США на смену миролюбивым доктринам «сдерживания Советского Союза», «второго удара» (в ответ на его нападение) принимается доктрина «ограниченной ядерной войны» и готовятся к размещению в Англии и ФРГ (7-8 подлетных минут до СССР) американские крылатые ракеты и ракеты «Першинг-2». В апреле 1981 года директор ЦРУ Уильям Кейси прилетел в Саудовскую Аравию, встретился со своим коллегой шейхом Турки аль-Фейсалом и королем аль-Саудом. Известно, что речь шла о резком наращивании Саудовской Аравией добычи нефти (не надо было устраивать в дополнение к нападению на Афганистан еще и тренировочные высадки десантов в Сирии и Южном Йемене), а соответственно, цена на нефть упадет, и СССР, уже лишенный кредитов, теперь лишится и основной части нефтяных денег.

Вероятно, именно в это время, в этих обстоятельствах Андропов решает примерить Горбачеву маску, разработанную еще в 1958 году для Шелепина в надежде, что молодой, харизматичный и ведущий разговоры о демократии советский лидер сможет разорвать кольцо изоляции, которым оказался окружен Советский Союз (конечно, втайне и не отказываясь от привычных агрессивных замыслов). Именно в 1982 году Шеварднадзе, управляющему республикой, где наиболее свободное в СССР кино, заказывается фильм «Покаяние», а сам Андропов, уже ориентируясь на «перестроечные» экономические реформы, понемногу начинает знакомиться с присылаемыми ему проектами.

Понемногу, потому что приближается ноябрь 1982 года и, конечно, Андропов осведомлен о надеждах Брежнева, Черненко, Щербицкого и других членов Политбюро, наконец, окончательно от него освободиться. Репутация у Андропова такая, что, кроме Чазова, которому не верит никто, буквально все мемуаристы связывают внезапную смерть Брежнева за три дня до пленума ЦК КПСС, где генеральным секретарем должен был стать Щербицкий, с отравлением, произведенным лично Андроповым. По одной версии, он, будучи последним на приеме у Брежнева, что-то подсыпал ему в стакан с чаем.

По другой – генерала Волкогонова, – представляющейся более документально подтвержденной, Брежнев по неосторожности продолжал (может быть, успокоенный тем, что у Андропова больше нет КГБ с его лабораторией ядов) брать у него «желтенькие таблетки», которые помогали ему заснуть. Андропов, правда, давая ему эти таблетки (Чазов утверждает, что это были пустышки), не знал, что Брежнев ежедневно ведет для себя записи – в основном бытового характера. И в записи в последний вечер Волкогонов обнаружил, что Брежнев опять получил у Андропова «желтенькие таблетки».

Юрий Власов, когда-то тяжеловес и чемпион мира, потом популярный депутат Верховного Совета, вспоминает в своей книге87: «Старый больной человек рассказывал мне:

«Я служил в аптеке 4-го управления, это кремлёвская аптека. Временами приезжал человек. Он был из КГБ. Очень скромно держался. Проходил ко мне. Я был одним из тех, кто составлял лекарства для кремлёвской больницы, только для больницы.

Этот человек просматривал рецепты и говорил: «Вот этому больному добавьте в порошок (таблетку, микстуру)…» – и давал мне упаковочку, там уже всё было дозировано.

Смысл добавлений заключался в следующем: вместо срочного расширения сосудов лекарство, скажем, вызывало их сужение. А другая часть подобных лекарств начинала оказывать своё действие вообще через полгода или восемь-десять месяцев. Я старался не интересоваться такими больными. Что умирали – знал. Что другие, которые должны были бы поправляться, страдают и положение их необратимо ухудшается – тоже знал. Как не знать? Я просто ни с кем ни одним словом о них не обмолвился.

Я сознавал, в чём участвую, но любое неподчинение или несогласие означало мою немедленную смерть. Я совсем недавно понял: они поставили меня там как своего, рассчитывали на меня, ввели меня в штат и на эту должность, хотя в КГБ я не служил. Изучили меня, раскусили… Как слабого человека, подчинили себе.

Часто задаю себе вопрос «А если бы я был сильной воли, выполнял бы приказы?..» Не знаю. И с сильной волей, наверное, выполнял бы. Понимаете, некуда было деться…»

По очень внимательному расчету времени в это роковое утро, произведенному А. В. Островским в книге «Кто поставил Горбачева», получается, что Чазов сообщил Андропову о смерти Брежнева до того, как сам приехал на дачу, а в это время охранники и врач еще полтора часа пытались привести его в чувство, были заняты реанимацией и о смерти Брежнева Чазову не сообщали. Но и он, и Андропов знали, что усилия врачей ни к чему не приведут.

При этом Андропов приезжал к Брежневу, умирающему, но еще живому, дважды. В первый раз – совсем ненадолго, забрал бронированный портфель, с которым никогда не расставался Брежнев, и тут же уехал. Второй раз – вместе с Громыко и Устиновым. Они постояли втроем над Брежневым. Комендант дачи Олег Сторонов, еще продолжавший делать с охранником В. Т. Медведевым искусственное дыхание Брежневу, слышал, как обменялись всего парой фраз: «Генеральным будет Андропов».

Потом говорили, как вспоминал Н. А. Дебилов, что Громыко хотел уже тогда стать председателем Президиума Верховного Совета, но Устинов воспротивился88. Ясно, что он хотел отдать всю власть – и реальную (в ЦК КПСС), и формальную (в Верховном Совете) Андропову, как это было у Хрущева и Брежнева. И опять возникает тот же вопрос: почему Устинов был так предан Андропову?

Болдин – помощник Горбачева – в своих воспоминаниях говорит о том, что московские члены Политбюро, близкие к Брежневу, в эти часы собрались и решили выдвинуть на пост генерального секретаря Черненко. Брежнев уже был мертв, и поддерживать Щербицкого они не хотели: это был бы уже третий десант в Москву с Украины. Но, как пишет Болдин, Андропов об этом узнал еще до того, как они добрались до своих квартир. После чего состоялись переговоры с «тройкой» и было решено, что Черненко сам на пленуме предложит кандидатуру Андропова. Почему они выбрали Андропова, а не Щербицкого? Только ли потому, что им надоели украинцы и было подозрение, что киевская команда сменит все руководство в Москве? Или, как и Щербицкий в мае, от обычного страха: за Устиновым была армия, Федорчук пока оказался не способен спасти Брежнева (никто, вероятно, не знал, от чего он умер, но никто и не был так наивен, чтобы считать новую своевременную смерть случайностью), а Щелоков пока не был так силен, чтобы им противостоять. Впрочем, Черненко получил в свое управление буквально все существенные отделы ЦК. Но Андропов оставшиеся ему девять месяцев жизни руководил, как Сталин, через Чебрикова, ставшего председателем КГБ, и других своих доверенных лиц – Горбачева, ставшего членом Политбюро Алиева и своих секретарей из КГБ, Вольского, Лигачева и других, а также очень странного человека К. М. Боголюбова, ставшего заведующим Общим отделом ЦК, – до этого он был заместителем Черненко.

Конечно, Андропов совершенно не заботился о моральном облике своих выдвиженцев. Одни из крупнейших коррупционеров даже в СССР – Алиев и Горбачев (по материалам, которые приводит в своей книге А. В. Островский, да и здесь, когда до него дойдет речь, будет упомянута пара характерных деталей), но К. М. Боголюбов в описании Лигачева даже на их фоне был особенно хорош. Лигачев в книге «Предостережение»89 пишет о его фальшивой справке об участии в Отечественной войне, о докторской диссертации, написанной за него другими; Государственную премию Боголюбов получил за прокладку пневмопочты между Кремлем и Старой площадью, а Ленинскую – за проектирование зала пленумов ЦК, хотя ни к тому, ни к другому не имел отношения. Наконец, несколько десятков тысяч рублей получил за издание томов резолюций пленумов ЦК КПСС, что входило просто в его служебные обязанности. Но Лигачев не знал или не захотел упомянуть, что именно Боголюбов, будучи заместителем Черненко по Общему отделу ЦК (я писал о значении отдела, о «внутренней службе ЦК» в главе о победе Брежнева, получившего ее в свое распоряжение, над Шелепиным и Егорычевым) и дублируя, очевидно, КГБ, на всех деятелей, в том числе секретарей ЦК КПСС, вел своеобразные компрометирующие – на всякий случай – досье, как написал о Боголюбове бывший помощник К. У. Черненко В. А. Печенев90. Конечно, такой человек был необходим Андропову, ну а жулик или не жулик, для него не имело значения.

Поскольку Андропов в эти последние свои месяцы приближал к себе только абсолютно доверенных людей, а начальник Общего отдела не только хранитель «тайн партии», но и контролер всей поступающей к генеральному секретарю информации, становится вероятным, что Боголюбов был доверенным человеком Андропова и при Черненко, то есть при Брежневе. Впрочем, Андропов, конечно, не доверял никому, и, по воспоминаниям его шофера, в машине постоянно автоматически сменялись номера, а возле явочных квартир, куда водитель его привозил (и это еще до убийства Цвигуна, Суслова и покушения на Брежнева), Андропов не разрешал оставлять машину, чтобы не отследили, и вызывал водителя по телефону после окончания встречи. Впрочем, при Горбачеве в 1985 году решили его убрать и даже судить: нужды в нем уже не было, да и наивный и провинциальный Егор Лигачев очень волновался.

Но Чазова Горбачев не судил и не убирал, – видимо, считал, что этот убийца еще может ему пригодиться. Да и степень близости Чазова к Горбачеву явно недооценивается. Не зря же Чазов как бы мельком упоминает, что входит в ставропольскую группу членов ЦК КПСС. Конечно, смерть Черненко, освободившая место генерального секретаря Горбачеву, была чисто «лечебной»: и отправка астматика на, бесспорно, опасный для него высокогорный курорт, и отравленная рыбка, якобы присланная в подарок (и выловленная) Федорчуком. Но Федорчука в это время в Крыму не было, и рыбки он не присылал. Характерно, что из сейфа покойного Черненко на пол посыпались наличные советские деньги, – забавная общая с Боголюбовым провинциальная страсть к наличности. Но я не думаю, что Горбачев способен испытывать чувство благодарности к своим подельникам. Скорее, для него была важна польза для «дела»: впереди была смерть Сахарова, и мы не знаем, прямо ли Крючкову или через Чазова подчинялась лаборатория, получившая «желтый порошок», вызывавший острую сердечную недостаточность при попадании на кожу, которым был убит, по мнению генерала КГБ Олега Калугина, Андрей Сахаров – бесспорный кандидат на пост Президента Советского Союза.

Впрочем, собрать полноценную команду, необходимую для серьезных перемен в стране, Андропов не успел, хоть и заменил 35% высших партийных чиновников. Только ненавистного Щелокова уволил тут же (видимо, по тайному соглашению с Черненко, которому отдавалась – ненадолго – власть в стране, но он ни в чем не должен был мешать Чебрикову и Горбачеву – и даже отказал в приеме Щелокову) и заменил Федорчуком, освободив для «верного» Чебрикова, тут же ставшего кандидатом в члены Политбюро, возможность руководить КГБ. Из обещанных ему Чазовым «минимум пяти лет жизни» Андропову оставалось полноценных лишь девять месяцев, а потом – несколько месяцев в больнице. Множество исследователей, накопивших сомнения от убийств 1982 года, сомневаются в естественности смерти и самого Андропова. Не меньшие сомнения высказывали и близкие к нему офицеры КГБ. Все сомнения аккуратно собраны в книге А. В. Островского «Кто поставил Горбачева», и этому дотошному исследователю не было бы цены, если бы он умел делать простые и естественные выводы, исходящие из обстоятельств той жизни, которую мы все прожили, а не был любителем раскрывать тайны о мировом заговоре и не переходил к фантазиям, почерпнутым из популярных книг о масонстве и пропагандистской советской литературы. Но перечисление странностей в болезни и смерти Андропова у него вполне обстоятельное, и повторять его я не буду – остается только один любопытный и невыясненный вопрос, на который никто не дает ответа: кто же тогда убил Андропова, или хотя бы кому это было выгодно. В этом кровавом клубке скорпионов подозревать, конечно, можно каждого, но несколько фигур, вполне очевидно, отпадают. Думаю, что этого не мог сделать ни по темпераменту, ни по реальным возможностям ожидающий власти Константин Черненко. Он, конечно, понимал, что в этом соперничестве с КГБ скорее сам будет убит. Ненавидевший Андропова Федорчук – человек новый в Москве, да еще и переведенный в МВД, – тоже вряд ли был способен рассчитаться со своим противником. Для Горбачева тоже было еще рано: Андропов пока расчищал для него дорогу. Хотя в последнее время уже отказывался с ним встречаться (Лигачёв), послал в Ставрополь команду из Узбекистана для поисков компромата на Горбачёва. Но буквально все говорят о неправильном лечении, сомнительных диагнозах, отказе от лекарств, много лет поддерживавших австрийского канцлера Бруно Крайского, находившегося в таком же положении.

Но тогда все сводится опять к Чазову, тем более что здесь речь идет не о мгновенной смерти, как у Цвигуна, Суслова, Брежнева, а о довольно длительном процессе, шедшем под его наблюдением и контролем. Но здесь возникает новый вопрос: довел ли Андропова до скорой смерти Чазов под чьим-то влиянием, по чьему-то, как и раньше, заказу, или, что мне представляется тоже возможным, – по собственной инициативе. Влиятельными советниками для Чазова могли быть только три человека – руководитель КГБ Чебриков, министр обороны Дмитрий Устинов и Горбачёв как будущий лидер. В непоколебимую верность шефу в структурах Лубянки я верю мало, но все дальнейшее поведение Чебрикова – то, как он приводил к власти Горбачева, как потом спокойно отдал свое кресло Крючкову, – делает крайне сомнительным стремление Чебрикова убрать Андропова. Более сложен загадочный, как не раз уже было замечено, Дмитрий Устинов. Во-первых, совершенно неизвестно, не хотелось ли и ему «порулить страной» – по воспоминаниям Чазова, следующим лидером он видел себя, а не Горбачёва. Во-вторых, он мог понять, что подлинные планы Андропова совершенно не совпадают с тем, что он говорил Устинову. Неизвестно, как Устинов относился к попыткам Андропова прекратить войну в Афганистане – и во время тайных своих визитов в столицы Варшавского пакта еще при жизни Брежнева, и уже умирающий, распорядившись начать вывод советских войск. Кроме того, в довольно далекой, не столько своей, а уже горбачевской перспективе Андропов, по-видимому, видел ненавистную Устинову конвергенцию с западным миром. Конвергенцию, сама идея которой была причиной заговора против Хрущева и через много лет после этого – борьбы с Шелепиным. К тому же не вполне ясны причины довольно странной и скоропостижной смерти самого Устинова, а они, возможно, тоже были политическими.

И тем не менее, вполне соглашаясь с исследователями и офицерами КГБ, что смерть Андропова была сознательно ускорена, я полагаю, что инициатором этого мог быть сам доверенный «кремлевский доктор» Евгений Чазов. Хорошо понимая, с кем он имеет дело, в какие секреты посвящен и какие преступления совершил сам, он понимал, что «так много знающих людей» Андропов в живых не оставляет. И чтобы спастись самому, что ему и удалось, он отправил на тот свет своего заказчика. Конечно, это только одно из предположений, но именно оно (в условиях сохраняемой в России секретности буквально на все) мне кажется довольно правдоподобным. Тем более что Чазов хорошо помнил, как недолго прожил врач Суслова, а после прихода Андропова к власти теперь и он был уже не нужен. И понимание роли Чазова в убийстве Брежнева, Андропова, а потом Черненко, да и не только их, и удивление, почему его самого ещё не уничтожили, были так распространены в советском руководстве, а цинизм Чазова так бесконечен, что в своих воспоминаниях он пишет:

«В траурной процессии на похоронах К. У. Черненко рядом со мной шел генерал-полковник, по-видимому, член ревизионной комиссии ЦК КПСС, которого я плохо знал. Обращаясь ко мне, он сказал то ли с удивлением, то ли с сожалением: «А знаете, Евгений Иванович, везучий вы человек — четырех генеральных секретарей похоронили и еще живы»91.

Прежде чем говорить о том, что успел или планировал сделать Андропов (о его внешней политике, внутренней, экономических проектах), надо сказать несколько слов о том, как он дожил последние свои месяцы. Кроме того, что его, не торопясь, убивал Чазов (по мнению офицеров КГБ – см. мнение начальника охраны Плеханова92), в ЦК КПСС, при внешне почтительном отношении к нему посетителей, как только поняли, что он не жилец, стали относиться ко всем его распоряжениям откровенно пренебрежительно. Хорошо изв